— Но позвольте узнать зачем?

— Затем, что они мне нужны. У тебя есть какие-то возражения на этот счет?

— О нет, монсеньор! Сколько угодно и когда угодно! По самой выгодной цене!

Сентябрь уже перевалил за середину, и ночи были довольно прохладны. От реки веяло сыростью. Симеон Гаврас старался поплотнее запахнуть плащ, чтобы укрыться от пронизывающего ветра. Для прятавшегося рядом Брэнара, как для любого северянина, подобное было в порядке вещей. Он смотрел на господина с удивлением и легкой укоризной, безропотно ожидая урочного часа.

Процессия Адельгейды Саксонской показалась, когда почти стемнело. Яркая луна золотила начавшие увядать листья и необычные плоды на ветвях.

— Ты все хорошо развесил? — прошептал Симеон.

— Да уж если глаз нет, то лбом наткнутся.

Герцог Сантодоро поднял большой палец.

— О, поглядите, моя госпожа, браслет!

— А вот кольцо! — послышался новый голос.

— Адельгейда, глянь — ожерелье из янтаря! Серебряный аграф!

Стройная, почти величественная процессия точно растворилась. По роще, весело сообщая друг другу о находках, метались служанки и благородные дамы, обнаруживая новые и новые украшения, шелковые ленты и засахаренные фрукты. Сама юная герцогиня, под стать окружению, бегала от дерева к дереву, радостно щебеча. Она и охнуть не успела, когда широкая, твердая, как деревянная лопата, рука Брэнара закрыла ей рот, а заодно и пол-лица. Со стороны могло показаться, что Брэнар лишь чуть дернул плечом, но Адельгейда будто вдруг исчезла с того места, где стояла секунду назад.

Глаза ее расширились от ужаса, она не знала, на что решиться: укусить обидчика, пустить в ход ногти или завизжать… Но тут, высветленное бесстыдно подглядывающей луной, пред ней возникло лицо взволнованного ромея. Он быстро заговорил, жестикулируя. Адельгейда с перепугу не могла разобрать слов, лишь смотрела на красивого необычайной для этих мест утонченной красотой принца, не сразу заметив, что больше ничто не мешает ей отвечать.

Адельгейда уловила в его речи слова, сходные по звучанию с латынью, которую ей вдалбливали давно, но довольно безуспешно. Вероятно, ромей извинялся за причиненные неудобства, на что-то сетовал… Она покачала головой, объясняя, что не понимает его. Затем положила руки ему на плечи и произнесла то ли вопросительно, то ли утверждающе:

— Amore.

Герцог Конрад Швабский недовольно оглядел комнату, переделанную Никотеей для частных приемов. Раньше в ней отдыхали стражники, дежурившие у покоев господина и госпожи, а теперь им была оставлена маленькая каморка, где едва можно было развернуться. То же, что Никотея именовала «кабинес», больше не напоминало герцогу о ратных забавах: ни составленных у стены копий, ни развешанных щитов, ни шлемов, разложенных вдоль длинной скамьи — шпалеры, полупрозрачные занавеси, в общем, нечто эфемерное, едва ли заслуживающее уважения.

— Радость моя, — буркнул герцог, — мне сообщили, будто ты пригласила сюда некоего рыцаря, прибывшего утром в Аахен.

— Да, это правда, — почтительно склонила голову Никотея.

— Почему же ты сама не сказала мне об этом?

— Мой дорогой, не унижай себя подозрениями. Не к лицу тебе — храбрейшему из воинов — выказывать малодушие перед женщиной.

— Малодушие? В чем же ты видишь малодушие? — Конрад поджал губы.

— Счастье жизни моей! Вероятно, я выбрала не то слово, но скажи, как еще назвать то незримое сражение, в котором ты по собственной воле каждый миг проигрываешь ничему, призраку?

— Любимая! Рыцарь, которого ты пригласила, — не призрак!

— Это большая для нас удача.

— Я тебя не понимаю. Где тут удача?

— Отрада глаз моих, удача уже в том, что родич короля Обеих Сицилий граф Вальтарио де ла Квинталамонте прибыл на турнир, который ты, с присущей тебе мудростью и дальновидностью, пожелал устроить. Я в восхищении от размаха твоих деяний — ты собрал князей в Аахен, устроил им отменную охоту, ты веселишь их души пирами, услаждаешь слух песнями миннезингеров, радуешь глаз танцами плясуний и игрой жонглеров. Твои сторонники благодарны и преданны тебе. Те, кто доселе колебался, привлечены твоей щедростью и благородством… Но ведь есть еще враги. Даже молния Господня не способна заставить их отринуть ненависть и склониться пред истиной. Но когда ты занят делами великими, позволь и мне, в меру сил, заняться тем малым, что доступно моему разумению.

— Конечно, я позволяю тебе, любимая. Но при чем тут граф?

— Я знаю графа Квинталамонте уже давно и видела его в бою. Поверь мне, немного в Европе найдется рыцарей, способных противостоять ему.

— С удовольствием преломлю копья в схватке с ним…

Глаза Никотеи удивленно расширились:

— Конрад, очи сердца моего, величие короля, а уж тем паче императора не измеряется количеством сломанных на турнире копий. Как учил Спаситель: «Оставим кесарю кесарево». Насколько я помню, герцог Баварии Генрих, прозванный Львом, по сей день не терпел поражений на турнирах. Во многом его популярность зиждется на славе непобедимого воина.

— И ты полагаешь, что этот граф способен одолеть Генриха Льва?

— Я буду чрезвычайно удивлена, если произойдет иначе.

Герцог Швабский передернул плечами:

— Не знаю. Слабо в это верится, но надеюсь, ты знаешь, о чем говоришь.

— Благодарю тебя, мой государь. Ты в который раз являешь мне образец прозорливости, — склонила голову Никотея. — Не тревожься, ступай к князьям, пусть они видят тебя веселым. Я же сделаю то, что ты велишь, наилучшим образом.

— Ты самая замечательная жена на свете. — Конрад подтвердил свои слова жарким поцелуем и, придерживая меч, размашистым шагом покинул кабинес.