…Тимаков медленно пятился от стола, глядя на всех безумными, вылезшими из орбит, глазами. Его насквозь пропитанная недельным потом светлая рубашка на груди была залита чем-то красным, губы шевелились, точно Юрка хотел вытолкнуть что-то из себя вместе с воздухом и звуками, но всё никак не мог этого сделать, только гоняя в разинутом рту крохотную порцию звука — икоты: — Ак… Ак… Ак…

Глаза его стали закатываться. Всё больше и больше запрокидывая голову и откидываясь назад, он, наконец, упал на спину и заскользил по сучьям и траве руками и ногами, так ничего и не сказав…

— Юрка!!! — ничего не понимавший Игнат слетел с лавки и, обогнув стол с парализованными людьми, подбежал к Тимакову. — Юрка…

…Тимаков уже успокоено лежал на траве, широко раскидав руки и ноги, и молча пучил в небо белые глаза без зрачков. Из разодранного немым криком провала его рта на совершенно бескровную белую щеку скатилась одинокая алая капля…

— Юрка… — Игнат опустился перед Тимаковым на колени.

Окровавленная рубашка на груди парня была буквально изрешечена маленькими дырочками, словно Тимакова в упор расстреливали из многозарядного автомата игрушечного калибра.

— Юра… — боясь прикасаться к залитой кровью груди, Игнат осторожно положил руку Тимакову на плечо. И отшатнулся, испугавшись ещё больше.

…Тело под пальцами шевелилось… Но это было не движение жизни — Игнат прекрасно видел, что Тимаков уже мертвее мёртвого. Рука почувствовала нечто другое. Там, под кожей лежавшего, словно кто-то ползал… Кто-то твёрдый, шустрый и многочисленный…

И тут Игнат вдруг заметил, что Тимаков как бы опадает, точно плоть выходила из него, как воздух из дырявого воздушного шарика. Он оседал, вжимаясь в землю; черты его лица заострялись, обозначая кости черепа; грудь будто делала долгий бесконечный выдох, проседая под мокрой красной рубашкой…

Вместо Тимакова перед Игнатом теперь лежал скелет, обтянутый кожей и одеждой. Длинный Юркин нос медленно клонился на бок, как тающий под палящим солнцем пластилин…

Игнат вскочил и растерянно оглянулся. Остальные всё так и сидели за столом, будучи не в состоянии освободиться от оцепенения. Глаза людей были полны безмерного удивления, в котором уже появлялись первые отблески страха.

— Кто?!! — закричал Игнат срывающимся на фальцет неверным голосом. — Кто это сделал?!!

…Где-то рядом басовито и знакомо загудело…

Он глянул на Тимакова. Звуки исходили именно от него и ужасали своей несовместимостью с человеком. Даже с мёртвым…

… Из разверстого, оскаленного безгубостью рта мертвеца вылетел гудящий шмелиный рой. Перед глазами мелькнуло что-то жёлто-красное…

Инстинкт самосохранения отшвырнул Игната от лежащего. Споткнувшись обо что-то, он с грохотом опрокинулся на спину, и кубарем полетел куда-то вниз, в темноту и прохладу.

Он не сразу сообразил, что упал в оставленный поваром открытым погреб. Распластавшись на сыром земляном полу, забыв о боли в ушибленном падением теле, Игнат напряжённо вслушивался в то, что сейчас происходило наверху.

А там творилось нечто непонятное и ужасное… Сначала до него доносились дикие крики людей и странный треск, потом всё это сменилось стонами, хрипом и бульканьем, и наконец там не осталось больше никаких звуков, кроме низкого жужжания. Казалось, наверху роилось огромное количество шмелей…

Игнат лежал на холодном дне погреба, и чего-то напряжённо ждал, умирая от восставшего из генов первородного ужаса, и воскресая от него же. Инстинкт самосохранения уже убедил его в существовании реальной и смертельной опасности, и он же оберегал его от неё. Ему страстно хотелось вскочить и панически бежать подальше от всего этого леденящего душу кошмара, но тело его точно сковал необъяснимый паралич.

Падение в погреб явно обошлось Игнату в лёгкое сотрясение мозга. Он впал в непонятное оцепенение, совершенно перестал ориентироваться во времени, и лежал, как ему показалось, очень долго, иногда проваливаясь в состояние, очень похожее на беспамятство, и снова выкарабкиваясь из него, как из бездонной пропасти. Ему постоянно мерещились движения снаружи и звуки рядом с ним, и тогда сознание его моментально отключалось, не выдерживая чудовищных перегрузок страхом. Ему казалось, что прошло много часов или дней, тело его окаменело, причиняя с трудом терпимую боль своей неподвижностью. И было страшно холодно…

Его окружала почти полная темнота, разрезанная лишь тонкой длинной полоской света, с трудом пробивавшегося под захлопнувшуюся крышку погреба. Дико болела голова, по которой точно чем-то сильно ударили, и только когда эта странная пульсирующая боль слегка стихла, Игнат наконец начал что-то с трудом соображать.

Он прислушался. Наверху было тихо. Мёртво тихо…

Игнат долго колебался, истерично мечась между ужасом ожидания необъяснимой, но скорой смерти наверху, и страхом перед отсроченной смертью от холода и голода здесь, в погребе, когда кончатся лето и запасы продуктов.