Здесь та же вера в торжество справедливости, та же могучая устремленность в будущее, та же угроза грядущего возмездия, что и в послании Пушкина декабристам, только все это выражено еще более широко и гневно. Не удивительно, что царь Николай сразу же получил копию стихотворения с надписью «Воззвание к революции».

Так вот, если в русской прессе благодаря соответствующей ситуации тогда проходили даже такие «воззвания», то что же, спрашивается, могло помешать появлению несоизмеримого с ними по силе стихотворения «Прощай…» — злого, желчного, но пассивного, никому ничем не грозившего? Трудно поверить, чтобы этому «шедевру» была действительная необходимость ждать еще почти тридцать лет. Но факт налицо: ждал до 1887 года!

Так в чем же дело?

Весьма правдоподобным представляется такое объяснение.

Почти за полвека, прошедшие после смерти Лермонтова, под его именем появилось в печати немало чужих стихов. Даже в наши дни при всех несомненных успехах литературоведения в приложениях к собраниям сочинений поэта обычно печатается десятка два с половиной стихотворений, приписываемых ему. Так не является ли и «Прощай, немытая Россия» одним из таких стихотворений, появившихся, скорей всего, в начале 70-х годов, когда оно впервые встренчается нам в письме Бартенева к Ефремову? И не этим ли именно обстоятельством да неуверенностью публикаторов в подлинности объясняется столь великий разрыв между смертью Лермонтова и появлением восьмистишия в печати?

В первых публикациях стихотворения «Прощай…» загадочно и странно не только то, что они оказались такими поздними, но и многое другое. И наши исследователи вполне ясных отгадок тут не дают, эти странности с твердой уверенностью не раскрывают. Одни лишь предположения, гипотезы, домыслы. Это во многом объясняется уже отмечавшимся недостатком фактического материала. Так будет же позволено и нам высказать некоторые предположения.

Впервые восьмистишие было напечатано, как мы знаем, в 1887 году в журнале «Русская старина» П. А. Висковатым. При этом он не указал, откуда получен текст, что не только противоречит обыкновению, выглядит странно, но и наводит на большие сомнения. Невольно возникает мысль, что источник текста не внушал доверия самому публикатору (а, следовательно, представлялось сомнительным и авторство Лермонтова), что он не мог решиться назвать источник просто из опасения опровержений, и потому предпочел объяснению горделивую позу безапелляционности. Если бы имелся подлинник — какой смысл утаивать его, предмет гордости любого публикатора?

В 1889 году Висковатов помещает стихотворение в собрании сочинений Лермонтова, и опять — никаких упоминаний об источнике! А между тем, в новой публикации есть весьма существенное разночтение с прежней. Там было

здесь же — «И ты, послушный им народ». Преданный и послушный — вещи совершенно разные.

Это усиливает наше сомнение. Более того, теперь можно почти с полной уверенностью сказать, что Висковатов располагал не подлинником, а вариантами стихотворения, и притом они до такой степени не были для него авторитетными, что он не смел указать их происхождение.

Еще удивительнее дела пошли дальше. В 1890 году в своем журнале «Русский архив» восьмистишие печатает П. И. Бартенев, да к тому же сопровождает текст указанием: «Неизданное». Как же так? Ведь оно уже дважды опубликовано! Может, Бартенев действовал по неведению? Немыслимая вещь! Журнал «Русская старина», где выступил Висковатов, по своему, как мы теперь сказали бы, профилю был единственным конкурентом бартеневского «Архива», и уж, надо думать, расторопный Петр Иванович зорко приглядывался к собрату-сопернику. Тогда — в чем же дело? А может — шпилька конкуренту? Намеренное игнорирование уже сделанного другим? Желание посмеяться над соперником?

Такое предположение будет не столь уж неправдоподобным, если принять во внимание, что у бартеневской публикации три разночтения с первой висковатовской (журнальной) и даже четыре — со второй (книжной). Напутал, дескать, дружок! Доверился какой-то липе! Восклицания в таком духе кажутся тем более вероятными в устах Бартенева, что Висковатов-то не смог указать источники своих текстов, а он, Бартенев, решительно сделал это: «Записано со слов поэта современником».

Но тут всплывает новая и, может быть, самая большая во всей этой истории загадка. Дело в том, что еще в 1873 году Бартенев послал иной вариант стихотворения «Прощай…» известному библиографу П. А. Ефремову, а немного позже — Н. В. Путяте, и в обоих случаях уведомлял своих адресатов, что это — «списано с подлинника». С подлинника! Почему же теперь отдано предпочтение другому тексту? М. Г. Ашукина выдвигает такое предположение: «Очевидно, он (Бартенев) к этому времени усомнился в достоверности того «подлинника», с которого послал копии Ефремову и Путяте…» Почему усомнился? А вот, мол, как раз под влиянием нового текста, полученного от «современника»: «Первая публикация стихотворения в «Русской старине» скорее всего побудила современника, хранившего текст, сообщить его Бартеневу для опубликования в исправление ошибочного, висковатовского». Нельзя не заметить, что в этой гипотетической картине несколько странно выглядит «современник, обладатель столь достоверного текста». Он, как видно, крайне ревностно озабочен публикацией произведений Лермонтова, но вместо того, чтобы самому предпринять какие-то конкретные шаги в этом направлении, молча сидит в своем углу — ждет, чтобы кто-нибудь напечатал неверный текст, дабы тотчас его исправить. И ждать ему пришлось не тридцать лет и три года, а сорок шесть лет! Ну, а если бы Висковатов не выступил — так и унес бы почитатель Лермонтова свой достоверный текст в могилу?

Да кто он в конце концов? М. Г. Ашукина отвечает: «Мы этого современника не знаем, но Бартенев знал его». Какие доказательства, что знал? Никаких. Если допустить, что все-таки знал, то почему, как пишет Ашукина «скрыл» его имя? Неизвестно. А когда сделана запись «со слов поэта»? При каких обстоятельствах? Под диктовку, что ли, или через двадцать — тридцать лет по памяти? Опять неизвестно. Ну, а крепка ли память-то у «современника»? Можно ли на нее положиться — ведь ему к 1890 году, самое малое, было под семьдесят пять — восемьдесят? Ничего неизвестно! Все в тумане… Единственное, о чем можно сказать с известной долей уверенности, это то, что таинственный «современник», если он, как полагает М. Ашукина, еще благополучно здравствовал, был уже в весьма преклонных летах, но оставался страстным любителем литературы и дотошным читателем «Русской старины» и «Русского архива».

И вот такой-то источник, где все столь сомнительно, зыбко, неопределенно, предпочесть тексту, который «списан с подлинника»? Я думаю, разгадка здесь вот в чем.

Ни в 70-е годы, ни в 1890 году у Бартенева, как и у Висковатова, не было не только лермонтовского подлинника или достоверного, надежного списка с него, но и вообще никаких косвенных доказательств авторства великого поэта. Он, как и Висковатов, располагал лишь расхожими вариантами стихотворения. Это подтверждается тем обстоятельством, что все три текста, как и два висковатовских, разнятся между собой. При плохом знании почерка Лермонтова Бартенев действительно мог предположить в 70-е годы, что он снял копию с подлинника, подобные вещи случались с более искушенными специалистами и позже. Однако твердой уверенности у него не было, и это долгие годы (самое малое — почти двадцать лет!) удерживало его от публикации. Но вдруг он видит, что его конкурент не колеблясь дважды печатает стихотворение безо всякого указания на источник. И вот тогда, досадуя на свою медлительность, нерешительность и на бесцеремонный обгон соперником, Бартенев тоже ударился во все тяжкие: на следующий же год предал стишок тиснению! При этом по понятным престижным соображениям он избрал новый попавший ему в руки вариант, который больше, чем прежние тексты, отличался от висковатовских.