Тиффани моргнула. Она лежала в кровати и около нее стояла тощая женщина с встрепанными волосами и довольно красным носом.

— Ты металась и ворочалась. как безумная. — сказала женщина, ставя дымящуюся чашку на маленький столик рядом с кроватью. — Однажды кто-нибудь в ней задохнется, помяни мои слова.

Тиффани снова моргнула. Я должна думать: — О, это был всего лишь сон. Но это был не только сон. И не мой сон.

— Сколько сейчас времени? — спросила она.

— Около семи. — ответила женщина.

— Семь! — Тиффани откинула простыни в сторону. — Пора вставать! Миссис Огг ждет свой завтрак!

— Это вряд ли. Я отнесла ей завтрак в кровать десять минут назад. — сказала женщина, окидывая Тиффани Взглядом. — И я пошла.

Она засопела. — И пей чай пока он не остыл.

С этими словами она направилась к двери.

— Миссис Огг нездоровится? — спросила Тиффани, оглядываясь по сторонам в поисках своих носков. Она никогда не слышала чтобы кому-нибудь приносили еду в кровать, если он не слишком болен, или слишком стар.

— Нездоровится? Не думаю, что она хоть один день за всю свою жизнь была больна. — ответила женщина, показывая всем своим видом, что она считает это нечестным. Она закрыла дверь.

Даже пол в спальне блестел — не потому, что его отполировали ногами за долгие годы, истерев доски и сровняв все шероховатости, но потому, что кто-то натер его песком и покрыл лаком. Босые ступни Тиффани слегка прилипали к нему. И нигде не было ни пылинки, ни паутинки. Комната была светлая, новенькая и совершенно не такая, какая должна быть комната в коттедже ведьмы.

— Я собираюсь одеться. — произнесла она в пространство. — Есть тут фиглы?

— Нетути. — раздался голос из под кровати.

После яростного перешептывания голос добавил: — То бишь, туточки едва ли кто из нас есть.

— Тогда закройте глаза. — сказала Тиффани.

Она оделась, прихлебывая чай. Чай в постель, когда ты даже не больна? Так обращаются только с королями и королевами!

И тут она заметила синяки на пальцах. Они совсем не болели, но кожа посинела там, где рулевое колесо ударило по ним. Так…

— Фиглы? — позвала Тиффани.

— Кривенс, вдругоряд ты нас не надуришь. — отозвался голос из под кровати.

— Вылезай оттуда и встань, чтобы я тебя видела, Вулли Валенок! — скомандовала Тиффани.

— Вот истиное каргство, мисс, как ты мя завсегда узнаешь.

Под кроватью быстро пошептались и Вулли Валенок — а это и правда был он — вылез на свет божий, вместе с двумя другими фиглами и Горацио, сыром.

Тиффани уставилась на Горацио. Ну ладно, он все же голубой сыр и у он такого же цвета, как и фиглы. И, без всяких сомнений, такое же поведение. Но почему он был обернут в грязный лоскут фигловского тартана?

— Он нас знашел. — сказал Вулли Валенок, обнимая Горацио обеими руками. — Можно, он останется со мной? Он все разумеет, что я не изреку!

— Это просто поразительно, потому что я — нет. — заметила Тиффани. — Слушай, мы попадали вчера в кораблерушение?

— Ох, айе. Почасти.

— Отчасти? Оно было на самом деле или нет?

— Ох, айе. — нервно ответил фигл.

— Да или нет? настаивала Тиффани.

— Почасти было и почасти нет, — поежившись ответил Вулли Валенок. — мне верны слова не ведомы…

— Фиглы все целы?

— О, айе, мисс. — оживился Вулли Вуленок. — Нае проблемо. В конце концов, посудина и море только приснились.

— И айсберг тоже приснился? — спросила Тиффани.

— Ах, нет. Айсберг был настоящий, мистресс.

— Я так и думала. А ты уверен?

— Айе. Таки вещи мы разумеем. — ответил Вулли Валенок. — Верно, парни? — Два других фигла, оказавшись перед большой каргой вне спасительного окружения своих братьев, затрепетали, кивнули Тиффани и попытались спрятаться друг за дургом.

— В море плавает настоящий айсберг, в виде меня? — в ужасе спросила Тиффани. — И кораблям попадется?

— Айе. Могет быть. — ответил Вулли Валенок.

— Сколько от меня будет бед! — сказала Тиффани, вставая.

Раздался щелчок и конец одной из половиц выгнулся и завибрировал. Он выдрал два длинных гвоздя.

— А теперь еще и это. — слабо сказала Тиффани. Но фиглы и Горацио уже исзчезли.

За спиной Тиффани кто-то засмеялся, вернее загоготал, настоящим басовитым гоготом, с намеком, что кто-то услышал непристойную шутку.