Два других чернеца тем временем достали из той же сумки стеклянно зазвеневшую сеть, развернули её и двинулись на Т. Сеть была ветхая, тёмно-серого цвета; звенела она потому, что к её ячейкам были привязаны кристаллы кварца, красивые и очень острые на вид. Т. вспомнил, что уже видел такую сеть на корабле княгини Таракановой — рядом с мёртвыми монахами в трюме.

Чернецы избегали глядеть Т. в глаза — они смотрели себе под ноги и шли с таким видом, будто прочёсывают озеро в поисках рыбёшки.

Т. презрительно отвернулся от них и сунул руки в карманы.

Его расчёт был точным: если бы он просто полез в карман, Пересвет, скорее всего, выстрелил бы. Но после того, как он повернул к убийцам беззащитную спину, монах не увидел в этом движении угрозы.

— Граф! — позвал Варсонофий. — Чего это вы? Как говорят попы и фотографы, сейчас вылетит птичка, хе-хе! Не пропустите!

Не обращая внимания на кривляния Варсонофия, Т. охватил ладонью холодный конус бомбы и оглядел поле боя, словно силясь вспомнить что-то важное.

Кнопф лежал на спине и глядел открытыми глазами в вечереющее небо. Неподалёку темнел труп лошади с маслено блестящими дырами в животе. Два сыщика в тёмных от крови пиджаках лежали у побитых картечью кустов на краю дороги. Где-то вдалеке вновь страшно завыл слепой цыган.

Т. поднял лицо к небу. Прямо над ним в тучах был узкий просвет.

Т. большим пальцем раздавил капсюль и повернулся к чернецам. Глаза Пересвета сузились — он повёл стволом, но, прежде чем он нажал на курок, Т. подкинул бомбу над головой и всем корпусом завалился назад.

Выстрел и слившийся с ним взрыв раздались, когда он уже падал на землю. Он не увидел вспышки. Боли не было, просто в глазах померк свет. Ему показалось, что он падает в яму с источающим жар дном. Странным было то, что сначала она казалась неглубокой, но чем дольше он падал, тем ниже опускалось дно. Никакая пропасть не могла быть так глубока.

Затем навстречу ему подул ветер. Постепенно он делался всё сильнее, и скоро падение начало замедляться, пока не остановилось совсем.

Реальность состояла из двух противоположных сил.

Первой был ветер, ровный и неизменный. Он старался подхватить Т. и унести вверх. В нём была прохлада, и он вселял надежду.

Другой силой была тяжесть, похожая на усталое согласие чего-то огромного и древнего с самим собой. Она была горячей и обессиливающей, и тянула Т. вниз.

В точке, где находился Т., обе силы уравновешивали друг друга с аптекарской точностью.

Сначала осознание этой странной полярности и было единственной мыслью. Потом на неё стали накладываться другие. Мыслей становилось всё больше, и вскоре они перестали быть заметными — вернее, то, что замечало их, исчезло под их потоком и стало незаметным само.

«Это, конечно, не физический ветер и тяжесть, потому что у меня нет тела. У меня, собственно, нет вообще никакой оболочки. Нет даже имени, самого тонкого тела из всех возможных. Имена, которые я носил — не мои, теперь это очевидно. Во мне вообще нет ничего такого, чему можно дать имя. Но кто сейчас об этом думает?»

Ответа не было.

«И ветер, и тяжесть, несомненно, реальны, потому что я их чувствую. Значит, к чему-то эти силы приложены. Допустим, это и есть я, граф Т… Вроде логично. Но откуда берутся эти ветер и тяжесть? Могу я увидеть их источник?»

Оказалось, что источник уже заметен. Им было сгущение мрака впереди.

Однако там был не просто мрак.

Чем дольше Т. вглядывался в него, тем больше различал деталей. Сначала он видел просто шар интенсивной черноты, каким-то образом заметный на таком же тёмном фоне. Затем стало казаться, что в черноте есть нечто белёсое, а потом в этой белёсости начали проступать розоватые желтоватости, которые постепенно слились в черты огромного человеческого лица. Появились глаза, потом нос, рот — и Т. понял, что видит Ариэля.

Лицо его, однако, выглядело непривычно. Правый глаз превратился в узкую щёлочку (Т. решил, что так могло приключиться от ячменя). Нос был припухшим (возможно, насморк, подумал Т.). Но безобразно раздувшаяся нижняя губа несла на себе отчётливые и позорные следы насилия, которые уже совсем никак нельзя было объяснить естественными причинами: на ней чернел пунктир засохших ранок, оставленных, несомненно, зубами после столкновения с твёрдым и быстро движущимся предметом наподобие кулака.

Дальше в восприятии Т. произошла своего рода цепная реакция — как только подтвердилось, что лицо Ариэля несёт на себе следы побоев, оно утратило мистическое величие космического объекта, и даже окружающая его чернота пожухла и выцвела; за несколько мгновений видение оплотнилось, и все мелкие детали, вплоть до пор на нездоровой коже, стали чётко различимы. Глаза Ариэля повернулись, и Т. понял — демиург тоже его видит.