Она вошла в его комнату с Сережей. Причем она вела Сережу за руку, как сына, и всем своим видом говорила: посмотрите на него - каков, а?!

На Сереже вместо курточки с залатанными через край локтями и широченных самодеятельно ушитых брюк был надет костюм маляра-живописца Афанасия Никаноровича, бежевый: не тот, на котором ордена привинчены, другой, еще лучше, всего два раза одеванный и теперь безжалостно перешитый.

Васькины губы шевельнулись.

"Не порицай. Настьке сын нужон, - прозвучал в нем смущенный голос Афанасия Никаноровича.
– Не сумели мы с ней в свое-то время. А теперь она себе не дозволит. Что говорить - дура. А ты все же не порицай".

Сережа сиял и мучился одновременно. Он был похож на обтертое рукавом краснобокое яблочко.

Ух как он был хорош!

– Принц!
– сказал Васька.
– Артист балета. И куда это вы, простите за любопытство, так богато вырядились?

– Устраиваться идем в нашу организацию, - сказала Анастасия Ивановна, с гордой поддевкой.

– Геология пострадает.

– У Сережи организм деликатный - для тонкого дела. Это у некоторых плечи как раз в самый раз, чтобы камни дробить.

– У некоторых плечи есть, - согласился Васька.
– Некоторые подумают-подумают и пойдут в кузнецы.

Потом Васька распечатал и вымыл окна. Переоделся во все отутюженное. И когда Вера крикнула в форточку: "Вась, ты готов?" - он был уже как жених.

Парней-футболистов во дворе не было, только две девчонки с серыми шейками и в розовых чулках переговаривались, пританцовывая.

– Научите, - сказал Васька.

– Давайте.

Девчонки откровенно обрадовались. Взяли Ваську с двух сторон за руки. Остроносенькая с подбритыми бровками и прямоугольно крашенным ротиком сказала:

– Парами необязательно. Два нажима на одну ногу с припаданием.
– Она показала.
– Можно вперед, назад, с поворотами. И за руки держаться необязательно. Начали.

Движения оказались легкими, похожими на игру "маялку", или на бесконечные футбольные упражнения парней. Были в этом танце свобода, веселье, азарт - Васька, понимавший танец как оберегаемую человечеством почти ритуальную возможность прикосновений, танцуя эту линду, чувствовал себя старомодным и потным. И много лет спустя, глядя, как молодые люди вешаются друг на друге и лижутся в метро, в Эрмитаже, на автобусной остановке, Васька знал - это расплата за подмену в танце божественного спортивным.

– Вася!
– У парадной стояла Вера. Плащ распахнут - лунным серебром светится ее невестино платье. За Верой - высокий моряк, Георгий, в форме и темноволосая девушка в шинели, туго подпоясанная, стройная, как юный прекрасный витязь.

– Знакомьтесь, - сказала Вера.
– Сестра Георгия, Юна... Вася, мой самый близкий школьный товарищ.

"А ведь действительно, - подумал Васька, - в школе у Веры ближе меня никого не было, я ей как брат был: даже одноклассники пытались ее в уголке зажать".

Юна протянула Ваське левую руку - правый рукав шинели был забран под ремень и туго натянут. Васька взял ее кисть обеими руками и не сжал, а как бы спрятал в своих ладонях, ощутив движение ее теплых пальцев.

В подворотне Васька оглянулся: девочки-танцорки, похожие на голенастых осенних цыплят, повернули в их сторону раскрытые красные клювики.

Юна взяла Ваську под руку.

– Какой у вас смешной узкий двор - телескоп.

– Кларнет, - сказал Васька.
– Его Женя Крюк так прозвал. Женя играл на банджо, рояле, гитаре и саксофоне. Женю убили под Кенигсбергом.

В загсе, после того как молоденькая девчурка кардинальским голосом объяснила молодоженам, как важен брак, особенно сейчас, после войны и победы, Васька наклонился, взял Верину ногу в белом туфле и поставил ее на ногу моряка Георгия.

– А вы, свидетель, - сказала девушка-регистратор, - несерьезно относитесь к своим обязанностям и своему долгу свидетеля и внедряете в наш советский акт записей гражданского состояния ненужные нам суеверия.

– Почему ненужные?
– спросил Георгий.

– А разве вам нужно, чтобы вами жена верховодила?

– Обязательно нужно, - сказал Георгий.

Девушка-регистратор потупилась, чтобы скрыть укор и зависть, самовозгоревшуюся в ее глазах, и поджала губы.

Потом они сидели в ресторане "Метрополь" на Садовой улице, пили шампанское, вкусно ели, Васька танцевал с Юной, здесь не запрещали линду, у Юны не было необходимости держаться за руки; Васька танцевал с Юной в лад, и ничто не сковывало его: ни искусственный грузный мрамор колонн, ни обилие крашеной лепнины и позолоты, ни женщины в черно-бурых лисах и блестящем шелке - кто-то сказал, проходя: "Этих накладывают в платья ложками". Было много военных. Было что-то грешное, но дозволенное.