— Хорошего в нашей жизни нет, — философски откликнулся Леший, — а вот неплохое случается временами. Ну, во-первых, что серьёзных людей там человек шесть, не больше. Командир явно из матросов, хоть и в седле держится крепко. Видно, что из бывалых. Комиссар. По повадкам из наших, из деловых, но точно не скажу: может, по тюрьмам поднабрался. Но глаза у него нехорошие, примерно как у Серёги нашего.

Крылов никак не отреагировал. Ему было глубоко наплевать, что кто-то там думает о его глазах.

— Ещё четверо есть, которые повоевали, на фронте были, таких сразу заметно, — продолжал Лёха. — Остальные — мусор. Крестьяне или из фабричных. Может, и стреляли в них когда, но они и сами этого не поняли. Грабить такие могут, орать, прикладом садануть, но не больше. Винтовки как косы или топоры держат, мусор, короче. Хоть и здоровые мужики такие, мордатые, но… Не здоровее Азата того же. На фронте, Константин Фёдорович, сами знаете, такие первыми в могилу укладываются. И этих уложим, если господь поможет.

— Господь тому помогает, — заметил Граевский, — кто сам о себе позаботиться может. Ещё что?

— Тут того, — слегка замялся Леший, — дед давешний с ними, потому и идут так ходко.

Константин только тихо матюгнулся сквозь зубы.

Деда Граевский, конечно, помнил, ведь не далее как вчера встречались. Получилось так: вышел отряд вчера на небольшую лесную полянку. А на полянке не то чтобы стойбище какое-то тунгусское, а целый хутор, если можно так сказать. Домов деревянных, конечно, и в помине нет, но чумы тунгусские, из шкур сшитые, стоят очень давно, сразу видно. Опять-таки какой-то огород присутствует, коптильня, что-то навроде склада. Народу на стойбище немного: три взрослых мужика, жёны их, бабки какие-то и детишки, на чертенят похожие. Эти в чумах поменьше живут. А в центральном главном только один старичок обитает. Хотя какой он "старичок"? Крепенький ещё, бойкий, всего и отличия от остальных мужиков, только что седой. И обряжен, как пугало. Поверх одёжки мешочки какие-то, пёрышки, бусинки, палочки разные торчат.

Дедок-то навстречу отряду первым и выскочил. Затараторил чего-то по-своему, руками замахал. Следом за ним и бабки заголосили. Потом дети подключились, захныкали, сопли распустили. Мужики же сразу в лес ломанулись, видать, какой-то опыт общения с русскими имели, ну да и бог с ними, далеко от семей не убегут.

Детско-бабий вой неуклонно нарастал, так что Колыванов не выдержал и пальнул в воздух для острастки. Все как-то сразу замолчали, погрустнели и разбрелись по своим делам. А дед, вот диво дивное, начал по-русски говорить. Плохо, конечно, с трудом, но получше многих китайцев, на которых Граевский ещё в Питере насмотрелся.

Оказалось, что не всё племя тут обитает, а только старичок с сыновьями и ихними семьями. Ну и с жёнами своими, матерями сыновей. Ему, старичку, жён, конечно, больше положено по статусу, но да ну их — хлопот и без того хватает, да и не молод патриарх уже.

А человек дедушка большой, "Говорящий с духами", шаман то есть. Есаул тут же креститься и плеваться начал, но Граевский его быстренько угомонил: чужие обычаи и верования нужно уважать, если не хочешь стрелу меж лопаток из кустов ненароком получить.

Племя старичка — хотя какое там племя — пятнадцать семей всего осталось, — обитало в дне пути отсюда, но отряд Граевского его уже миновал. Да и нечего там делать, измельчал народ, духов чтить перестал, подношений шаману почти не посылают, совсем страх потеряли. Вот при деде стариковском… Ну да ладно.

Тропка удобная на юг есть, а как же не быть. Вон у тебя, Большой Начальник, в отряде есть паренёк такой шустрый и глазастый, ему и обскажу всё, он найдёт, остальные-то другие — от них кровью и смертью пахнет. Особенно от того молодого и тощего. И от другого, серого. Точнее, не от него самого, а от той штуки длинной, что у него замотанная поперёк седла лежит. А вот живчик этот интересный, был бы наших кровей — в ученики бы взял, а то дети у меня, как один, бесталанные.

Только на тропке попадётся вам место одно — его стороной обойти надо: плохое, очень плохое место. Кладбище старое. Наше кладбище. Туда чужим ход заказан. Духи там очень сильны. Лучше обойти.

А поесть ничего нету, извините. Сами охотой живём да корешки выращиваем. А как вы, русские, в тайгу пришли, зверь пугливый стал, уходить начал. Вот корешков дать могу, как же хорошим людям не помочь? Эти вот — от боли головной, эти — кровь останавливают, если поранишься ненароком, а вот эти, размельчённые, — это особые. Если их в трубку забить, закурить, то будущее тебе откроется. А если и нет, то всё равно не пожалеешь. Нет, это подарок, ничего взамен не нужно, если только патронов пару горстей. И соли, если есть.

Дедок таёжный действительно о чём-то пошептался с Лешим, после чего тот сообщил Граевскому, что дорога тут и вправду есть и он, Лёха, сможет отряд по ней провести. Короче, расстались со старичком если и не друзьями, то и не врагами.

А теперь, оказывается, он красных по их следу ведёт… Всякое, конечно, возможно, скорее всего, заставили, хотя кто знает? Ладно, увидим. Тем более что Граевский для себя уже всё решил.

— Значит, так, отряд, — скомандовал он. — Убегать мы от красножопых не будем. Набегались уже. Нас семеро против двадцати шести, это меньше четырёх на одного получается. Сдюжим. Тем более что всё на нашей стороне.