"Давно пора", — мелькнула в мозгу Виталика паническая мысль, но слабый шорох со стороны гроба заставил его сердце упасть прямо куда-то в район мошонки. Костян, похоже, испытал нечто подобное.

— Слышал? — еле слышно прошептал Виталик.

— Ага, — таким же дрожащим шёпотом ответил Костян. — Но это херня. Быки, бывает, тоже после смерти всхрапывают, а свиньи — так вообще…

Что там делают свиньи после смерти, Виталик в тот раз так и не узнал, потому как события приняли самый нехороший оборот.

Со стороны гроба раздалось шипение, какое издают шины новенькой "бээмвухи" после знакомства с воткнутой в них завистливой отвёрткой, и наметилось некоторое шевеление. Связанные в запястьях руки трупа медленно поползли вверх, сбрасывая дурацкие советские рубли с глаз, а затем само тело медленно, словно борясь с наступившим уже трупным окоченением, попыталось присесть в гробу.

— И-и-и-и-и, — тонко и как-то не по-человечьи завизжал Костян. — Рвём, Виталя!!!

Сын бравого участкового вслепую ломанулся во входную дверь и, протаранив её лбом, кубарем прокатился по сеням, а затем и по ступенькам крыльца, пересчитав их все (четыре) рёбрами, и с подвыванием исчез где-то в зарослях малины, густо окружавших двор Митрофаныча.

На Виталика же как будто ступор какой напал. Об этом ощущении он читал в книжках, но не верил, что такое бывает на самом деле, ибо от природы был мальчиком активным и даже во сне пинался, воюя с невидимыми врагами или играя в футбол. Сейчас же он как будто намертво прирос к половице, с ужасом наблюдая, как страшный труп старика привстаёт в гробу.

Труп Митрофаныча двигался тяжело, видимо, давало о себе знать почти суточное окоченение. Опёршись на связанные шёлковым канатиком руки, он перевалился через стенку гроба и грузно плюхнулся на пол. Не по-живому мотнув головой, он уставился тусклым взглядом мёртвых глаз на Виталика, как статуя, замершего у стены.

— Ш-ш-ш-ш, ссссссссссссс, — стиснутая марлевой повязкой челюсть старика не давала ему говорить, да и мёртвый язык слушался с трудом. — М-м-ма-а-элчик… Ш-ш-шлушай…

Виталик почувствовал, как горячая струйка побежала по его левой ноге, но в этом не было ничего постыдного, он согласился бы всю жизнь просыпаться в обоссаной воняющей кровати, чтоб только не видеть этого страшного старика, медленно подбирающегося к нему. Труп тем временем поднял руки к голове, ослабляя марлю, мешающую ему говорить.

— Не бойш-ша-а… — мёртвое горло слушалось плохо, а язык — ещё хуже. — Вреда не-ет. — Внезапно мёртвая голова старика упала, как будто потеряв некую опору, но труп резким ударом снизу вернул её на место. — Ешть шила… Ешть ты, я-я-я… Нет, ме-еня нет. Ш-ш-шила твоя, ты-ы — я. Ты — шила… Бери…

Страшные, почерневшие руки трупа протянулись ко лбу Виталика, охватили его голову, насколько это позволяли связанные за запястьями верёвки, и Виталик ощутил ледяное, но в то же время огненное проникновение, мгновенной болью разорвавшее мозг и открывшее… В этот момент сознание милосердно оставило его.

На другой день бледный и какой-то по-необычному серьёзный Костян повстречал Виталика возле евойного дома. Виталик задумчиво грыз какую-то недозрелую травинку и наблюдал за копошением парочки муравьёв в небольшой песочной куче. Муравьи, скорее всего, представляли себя местными Ливингстонами и Бёртонами, а может, и нет — просто пытались выбраться из песка и добраться до родного муравейника. В любом случае это зрелище занимало Виталика чрезвычайно.

— Ты как? — виновато поинтересовался Костян, неловко присаживаясь на край бревна, на котором устроился Виталик.

— Да нормально всё, — задумчиво ответил тот. — А ты, собственно, о чём?

— Ну, — Костян замялся, — вчера того… Извини, да? Сбежал я, пересрал. Очкун напал конкретный, я, если честно, мертвяков с детства боюсь, а тут такое.

— Какое "такое"? — равнодушно поинтересовался Виталик, не отвлекаясь от приключений муравьёв-выживателей.

— Ну, трупак этот, — Костян уже почувствовал, что говорит что-то не то, но события прошлой ночи слишком уж крепко засели в его памяти, чтоб просто так от них отмахнуться.

Виталик задумчиво поворошил палочкой песок, добавив на пути муравьёв ещё пару труднопроходимых горных перевалов.

— Не пойму, о чём ты? — Виталик неожиданно поднял глаза на Костяна, и тот удивился, неожиданно поняв, что разговаривает не со своим старым приятелем, а с каким-то древним мудрецом из голливудско-корейских фильмов про Шаолинь. — Я же спал вчера. И ты спал, так? И не было ничего. Так о чём разговор?

— А это как же? — заинтригованный Костян выудил из кармана рыже-зелёный царский пятак, — это-то откуда взялось?