Шрифт:
Мать смотрела на него с любовью и осуждением. Затем подошла, тихонько тронула волосы.
— И в кого ты уродился, уж и не знаю...
Сын ответил беспечно:
— В папашу, наверно. А то так в деда.
— В деда! — весело откликнулся старик. — В кого же ещё!
Бабушка тоже подошла, стала рядом с матерью.
— Оживел, гляди-ко! Будто и не маялся в лихоманке.
— Слава тебе. Богородица, — прошелестели странницы, приютившиеся в тёмном углу. — Оживел!
Есенин ждал от матери того главного вопроса, которого побаивался, и напряжённо придумывал ответ, убедительный и веский. И неизбежный вопрос этот раздался:
— Чего же ты натворил, Серёжа! — Поражали не слова, а печаль, звучащая в них; ему хотелось тут же покаяться. — Сбежал из школы... как зайчишка какой-то. И не стыдно тебе?
— Школу закрыли, мама, — сказал он с наигранной беспечностью. — Карантин!
— Зачем обманываешь? Ты никогда меня не обманывал.
Есенин заговорил резко, возбуждаясь собственной решимостью:
— Я больше не вернусь туда, там стригут наголо. На деревенских глядят свысока, драться лезут. И вообще не поеду. Не хочу учиться... в этой школе.
— Что же ты собираешься делать, сынок? Тебе уже шестнадцатый идёт.
Он не придумал ответа, потому что не знал, что же ему действительно делать сейчас. Выпалил первое, что пришло в голову:
— Буду жить в селе. Работать в поле. Женюсь... со временем.
Мать усмехнулась коротко, с горечью.
— В селе тебя не удержишь, я знаю...
Сестрёнка Катя обрадовалась:
— Не езди туда, в эти Спас-Клепики, Серёжа! Там плохо. Кругом вода, ещё утонешь.
— А ты сиди и помалкивай, — сказала ей мать. — Что же мы напишем отцу, сынок?
Есенин вспомнил, как однажды в воскресенье в избе собрался совет старших — определять его судьбу. Момент был значительный и, пожалуй, даже торжественный. Из Москвы прибыл по такому случаю отец Александр Никитич [5] . Он был тоже торжественный и тихий, тонкое, правильных черт лицо его выражало молчаливую радость и уверенность. На сына смотрел со сдержанной — себе на уме — улыбкой. Отец втайне гордился им: из всех сельских ребят сын был каким-то особенным, что-то носил в душе своё, неоткрытое, но что именно — отец разгадать не мог, и это лишало покоя.
5
Есенин Александр Никитич (1873—1931) — отец поэта.
Над селом неторопливой чередой плыли медлительные звуки колокола — кончилась обедня.
Отслужив обедню, пришёл на совет законоучитель — священник Смирнов [6] и с ним его дочь Капитолина; у отца Ивана открытый лоб, высокий и умный, — длинные пряди волос откинуты назад, — чёрные и крупные глаза горячо блестели; говорил рассудительно и отчётливо, точно читал проповедь о пользе учения: крестьянские юноши и девушки одарены от природы, но им не хватает образования.
6
Смирнов Иван Яковлевич (1846—1929) — священник в с. Константинове.
Все чинно сидели за столом, пили чай с пирогами, вели беседу. Есенин стоял в сторонке, покорный и улыбающийся, слушал всех с интересом, но так, будто речь шла не о нём, а о ком-то постороннем.
Явился дед, Фёдор Андреевич Титов, отец матери, опрятный, в чистой светлой рубахе, перетянутой в талии витым пояском с кистями на концах, борода расчёсана, приглаженные волосы маслянисто поблескивают, глаза сияют весело и задорно. Он подсел к углу стола; мать налила ему чашку чая.
«Будем учить дальше», — сказал Александр Никитич твёрдо, с решимостью.
Дед Фёдор по-молодому проворно обернулся к внуку.
«Учить его надобно непременно. А то что же ему, собак гонять по селу? Пора нам своего учёного человека иметь при семье. Всё-таки учитель!»
Отец положил руку сыну на плечо.
«Марать бумагу стишками прекращай. Стишки и всяческая писанина — чепуха, Сергей. Всё это будет помехой в ученье. Это тебе мой наказ».
Сын сдержанно промолчал.
...И вот теперь он сбежал из школы, и надо в письме к отцу объяснять, почему не хочет учиться, и спрашивать, что ему дальше делать.
Он слез с печи, на ощупь сунул ноги в валенки, сел к столу; из-за икон достал ручку с заржавленным пером, загустевшие чернила разбавил водой.
Тягостная тишина стояла в избе, когда Есенин старательно исписывал листок; лишь перешёптывались в углу богомолки. Вложил листок в конверт, заклеил, надписал адрес: «Москва, улица Щипок, мясной магазин Крылова для прикащика Есенина Александра Никитича». Надписал и вдруг поёжился — то ли от охватившей внезапно тоски, то ли от стыда или от глухого, необъяснимого отчаяния.