Анна вошла в гостиную, чтобы пригласить всех в столовую на ужин. Она увидела троих молчащих и чем-то взволнованных мужчин, словно здесь только что совершилось какое-то таинство и один из них был осчастливлен. Обведя всех взглядом, она догадалась, подошла к Есенину, сказала:

— Я поздравляю тебя, Серёжа. — Вынула из рукава кофты платочек, приложила его к глазам и выбежала из гостиной...

С самого раннего утра он дежурил в типографии — ожидание выхода журнала не давало ему всю ночь сомкнуть глаз. И вот первый экземпляр у него в руках, тощенький, бесхитростный, наивный, но такой для него дорогой. Он подышал запахом краски, потом развернул. Вот он, скромный столбик коротких строчек. «Берёза». И в сотый раз прочитал, медленно, протяжно, беззвучно шевеля губами:

Белая берёза Под моим окном Принакрылась снегом, Точно серебром, На пушистых ветках Снежною каймой Распустились кисти Белой бахромой, И стоит берёза В сонной тишине, И горят снежинки В золотом огне. А заря, лениво Обходя кругом, Обсыпает ветки Новым серебром.

Всё точно, его слова. И стоит под ними подпись: «Аристон». И только теперь он ощутил всю смехотворность и нелепость этой клички. Он горестно рассмеялся, произнеся вслух:

— Сейчас, господа, перед вами выступит русский рязанский поэт Аристон!

Какая чушь!.. Правильно уговаривали товарищи отказаться от этого псевдонима...

Стихотворение «Берёза» — робкий, едва пробившийся родничок. От него пойдёт во всю ширь река его поэзии, река его жизни.

 глухую ночь, когда вся Москва на пуховиках, на пружинных матрацах, на тюфяках, на кошмах, на дерюгах спала, в дверь одиннадцатой квартиры дома под номером двадцать четыре по Строченовскому переулку громко, властно, бесцеремонно постучали. Есенин, разбуженный неурочным стуком, вскочил как подброшенный пружиной, не зажигая лампы, на ощупь отыскал брюки и, одеваясь, недоумевал: пожар? ночная телеграмма? Вспомнились ученические каракули вчерашнего письма из Константинова: «Маму вторую неделю трясёт лихоманка». Неужели беда с мамой?

— Кто там? — встревоженно спросил он.

— Это я, откройте, Сергей Александрович.

Знакомый голос дворника Никифора немного успокоил: «Значит, не телеграмма».

Отпер и отворил дверь.

В комнату шагнул дворник, за ним угадывались другие люди.

— Вы бы огонёк вздули, — конфузливо посоветовал Никифор.

Лампа стояла, как обычно, на столе. Коробок спичек лежал рядом с ней. Есенин, всё ещё не понимая, что происходит, зажёг лампу. В комнате стояли трое, как на подбор, здоровенных и усатых полицейских. У порога поёживался незнакомец — губастый, бровастый, в люстриновом пиджаке, должно быть понятой.

— Именем закона, — простуженным басовитым голосом, как дьякон с амвона, прогудел полицейский, видимо старшой по чину. — С обыском.

Есенин быстрым взглядом смерил всех городовых и строго спросил:

— Второй раз без нужды беспокоите. Почему нет с вами господина Фёдорова? С ним хоть поговорить можно...

— Много чести! — пробасил старшой и скомандовал подчинённым: — Приступайте! Чтобы каждую, так сказать, мышиную норку.

Есенин пододвинул стул к окну и сел.

Двое полицейских неуклюже, без сноровки начали обыск. Старшой стоял посредине комнаты, не зная, что ему делать, — продолжать командовать или тоже заняться поиском недозволенного и противозаконного, нелегальных листовок, например. Есенин с нескрываемой брезгливостью разглядывал старшого. Дворник и понятой сидели на пороге — в глазах их, как болотная вода, стояла скука. В руках у них были козьи ножки, но закурить они без дозволения не решались.

Старшой привычно подкрутил пшеничного цвета усы и подошёл к столу, где стопкой лежали исписанные листы.

Есенин издевательски подсказал:

— Прокламации, как водится, под тюфяком, а бомбы вон в том углу, в сундуке.

— Бомбы попадаются у исеров, — знающе пояснил старшой, — а вы, господин Есенин, социял-димокрад.

Есенин чутко уловил, что словечко «димокрад» полицейский чин производил не от неизвестного ему древнегреческого слова, а от русского глагола «краду» и оно звучит у него так же, как, к примеру, «конокрад» и «казнокрад».

Старшой солидности ради добавил:

— Конечно, и социял-димокрад вредный елемент. Но, как говорится, не пойман — не вор.

— Так, — невесело усмехнулся Есенин. — Значит, я — вор, но пока ещё не пойманный с поличным. Спасибо за разъяснение. А мне и невдомёк, что я социал-демократ. Без меня меня женили, я на мельнице был.

Старшой отмолчался и начал лениво перебирать, не читая, лежавшие на столе рукописи.

Обыск шёл медленно, незаинтересованно, нудно. Полицейские выполняли порученное им ночное дело с казённым равнодушием и безразличием.