– Сиди... Жди...

И он остался в кресле. Сидеть и ждать. За секунду у него отняли и практически разрушили всё, чем жил, дышал, на что надеялся и во что верил. Забрали всё, что наполняло его разум, что растворилось в сознании - жизнь, свет, тьму, зло, добро, всеславие и всесущее. Его опустошили и досуха выжали, как тряпку, оставив только естественное и необходимое - дышать, моргать, сглатывать и пускать слюни, как недавно рождённый...

Ва-гуал, не меняя положения и внешне оставаясь там, где и был (лишь золотистое сияние стало чуточку ярче и интенсивнее) объял всё вокруг, впитал всё необходимое (экипаж мгновенно перестал быть одним целым, командой, распался на зомбированных, управляемых особей), потом ослепительно вспыхнул расплавленным золотом, в миг разметал окружающие его пси-генераторы, превратив их одномоментно в мешанину из пластика, металла и керамзита, тут же занял всё освободившееся пространство своим трепещущим телом (при необходимости мог бы занять и весь корабль), вновь запульсировал, обвил щупальцами-рецепторами потолок, стены, пол и снова замер, будто к чему-то принюхиваясь, как гончая, взявшая свежий, будоражащий и кровь, и нутро, и естество, недавний след. Ва-гуал окончательно "проснулся". И тут же показал зубы.

Прирождённый хищник, вставший благодаря алгойцам вновь на тропу войны, некогда им позабытую, он изготовился, потому что изголодался. Для него не существовало понятия "свой". Как, собственно, и "чужой". Он просто существовал и был сам по себе, уничтожая или растворяя всё, отличное от него. Такова была его сущность, природа, и, по-большому, цель. Таковым оно было, это Большое Зло. И оно, ещё толком не пробуждённое, уже жадно, плотоядно оглядывалось.

Алгойцы, не ведая того, открыли свой собственный ящик Пандоры и, ничего не подозревая, заглянули внутрь. Заглянули...

... в Бездну!

А возле кабинета стояла Елена. Всё с той же папкой в руках, всё так же прижимая её к груди, словно защищаясь от чего-то. И взгляд какой-то отрешённый, будто внутрь себя. И бледная, какая-то потерянная. Будто заблудившийся ребёнок в огромном мегаполисе. Баев как-то сразу это определил - и её потерянность, и скованность, и некоторую отчуждённость. Словно шла куда-то да и потерялась, заблудилась в лабиринтах улиц. Потерялась, как маленькая девочка в тёмном, дремучем лесу. Но, как ни блуждала она где-то там, внутри своей души, но, увидев Баева, сразу пришла в себя: взгляд и прояснился, и потеплел.

– Здравствуй ещё раз, Ким, - еле слышно произнесла женщина, смотря на него с грустью. А потом невольно зарделась вся, вдруг пошла пятнами, ибо показалось ей, что всю её пронзили острым, навылет, взглядом. Пронзили как остро заточенным клинком. В самое сердце. Она тихо охнула и покачнулась, но Ким уже был рядом и поддержал. Он так сейчас хотел тепла и участия, что готов был отдать за это всё на свете. И поэтому совершенно не думал, что творит своими способностями.

– Здравствуй, Леночка,- всю ласку, нежность, все нерастраченные чувства свои, всё, что в нём ещё оставалось от старого, полузабытого, вложил он сейчас в это "Леночка".
– Пойдём, присядешь, родная.

И сам себе удивился: как просто и естественно у него это вышло - родная... А как же иначе? Конечно, родная!.. Увидеть, а потом и понять, и принять - это дорогого стоит. И он не собирался этим разбрасываться. Совершенно!

И чуть ли не на руках внёс женщину в кабинет.

Усадив гостью в своё кресло, сам пристроился в соседнем, в котором Ромка недавно сидел и курил, рассеянно поглядывая на чёрное небо за окном. Сердце сжалось... Он так отчётливо вдруг прочувствовал его остаточную ауру, что аж задохнулся от вошедшего в него, как зазубренный осколок, ощущения и переживания другого человека. Которого нет уже. Это было странно. Чересчур. И уже на пределе его сил.

– А Ромка где?
– Елена пришла в себя, но не совсем: в голове по-прежнему туман, на сердце давила что-то тяжёлое, неприятное. С ужасом она осознала - это предчувствие беды. Близкой и... грядущей.

– Погиб... Час назад,- зачем-то добавил Ким. Совершенно безысходно, безнадёжно и тяжело упало это его "погиб", одним словом было соединено всё живое и нетленное с мёртвым, неизбежным.

– Что?..- Елена выпрямилась и неверяще уставилась на Кима. Сердце в очередной раз сжалось, уже спазмом тоски.

Баев не отвёл взгляда, погружаясь без остатка в эти светло-карие омуты, в которых плескалось сейчас неподдельное горе, горечь утраты и осознанность непоправимого. Она умела переживать и сопереживать, дано ей было это удивительнейшее свойство человеческой души и сердца. Помимо своей воли, желая и в то же время не желая, но Баев в каком-то полусне, заторможено, всё рассматривал и рассматривал внутренний свет, исходящий от сидящей рядом женщины. Сейчас он потускнел, проявились в нём тёмные пятнышки и крапинки червоточин, она переживала боль утраты и жила в этот миг на какой-то только ей доступной эмоциональной волне, которая с головой захлестнула женщину и где не было места никому.

Баев сжал зубы и отвернулся, заставляя себя убраться прочь от этого видения. Он, не колеблясь, с остервенением загнал своё проснувшееся не вовремя второе естество, ту Силу, что жила в нём с некоторых пор, в такой тупик подсознания, выбраться из которого той было бы в ближайшее время ох как не просто. Пропади оно всё пропадом!.. Ему сделалось противно, он ненавидел себя. Словно подсматривал сейчас в замочную скважину, с вожделением, ненасытно следя за тем, что не только руками, но и взглядом-то было нельзя трогать.