— Сядь нормально, — приказал ему человек. — Чего ты уселся как зэк.

Лузгин помог себе руками и опустился задницей на доски, при этом правой ладонью залез во что-то влажное, поднес ладонь к носу и принюхался. Пахло кислой землей и опилками. Лузгин вытер руку о штаны.

— Новости есть? — спросил человек.

— В каком смысле?

— Ты из Тюмени?

— Да, — сказал Лузгин.

— И что велели передать?

— Кто велел? Вы о чем, я не понял? Человек затянулся, освещая бороду и нос.

— Значит, ты не ко мне?

— В каком смысле? Вы, собственно, кто?

— Я же сказал: конь в пальто… Что там наверху?

— По-моему, налет, — сказал Лузгин. — Боевики на машинах, и много. На блокпосту стреляют.

— Хреновое дело, — произнес человек. — Так ты, выходит, не ко мне.

— Я журналист, — сказал Лузгин. — Я здесь в командировке.

— А как фамилия? — Лузгин назвался. — А ну-ка посвети еще. — Лузгин передвинул направо рычажок зажигалки и выпустил факел побольше. — И точно — вы, я сразу не узнал. Приятная компания… А вас-то за что сюда сунули?

Он хотел объяснить покороче, но вышло путано и длинно, и ему самому рассказ показался пустым и надуманным, но сосед его выслушал молча, ничего не переспрашивал, только негромко поругивался на сюжетных поворотах.

— А я Ломакин, — сказал сосед, когда Лузгин остановился, не зная, как продолжить. — Мы с вами пару раз встречались.

— Вы Ломакин? — оживился Лузгин. — Я вас тоже не узнал, извините. Конечно, мы знакомы, я вас помню, да… И давно вы здесь?

— В подвале? Да дней пять, наверно, я тут сбился уже.

— А… вообще?

— Два месяца.

— Выкуп хотят? — спросил сообразительный Лузгин.

— Козлы, — сказал Ломакин.

Лузгин его помнил с давнишних времен. Известный бегун на лыжах, Ломакин заведовал в горкоме разным спортом, нечасто, но гостил в лузгинских передачах на ТВ, так что насчет пары раз — тут Ломакин поскромничал. Был он лет на десять моложе Лузгина и в пору первой расхваталовки, когда «комсомольцы» дружною толпой повалили сквозь дебри ларечного бизнеса к нефти и квотам на экспорт, весьма и весьма преуспел. Про него говорили, что связан с бандитами, но так говорили про всех, кто из спорта ушел в коммерцию. Лузгин особо к разговорам не прислушивался и Ломакина при встрече не стыдился узнавать. Тот оброс пиджаками и галстуками, мелькал в коридорах областной администрации все ближе к губернаторской приемной и вскоре тихо эмигрировал в Москву, где пропал безвестно года на три-четыре, и вдруг вернулся в Тюмень представителем серьезной нефтяной компании. К тому времени Лузгин уже свалился вниз с верхушки журналистского бомонда и теперь стеснялся даже подходить к своим вчерашним персонажам. Эфиром давно завладели другие, и это к ним, другим, а не к нему отныне ластились разнообразные ломакины.

— Валентин… Не помню отчество, — сказал Лузгин.

— Да просто Валентин, — сказал Ломакин. — Давно не виделись, однако.

— Давно, — сказал Лузгин. Он втянул носом воздух, и сквозь запахи погреба просочился другой. Лузгина замутило, он резко всосал дым и поперхнулся. Ломакин шевельнулся в темноте, послышался бряк металлической цепи.

— Не выводят, блин, козлы, — сказал Ломакин. — Вот я им назло… заминировал. Чтобы вляпались, козлы. Так цепь короткая, а они, блин, козлы, с фонарями.

— Но пальцы хоть не режут?

— Сплюньте, — сказал Ломакин и стал рассказывать, как его взяли. Прямо на улице в центре Тюмени ткнули сзади ножом, чтобы почувствовал лезвие, и затолкали в машину. Был бы пистолет, сказал Ломакин, я бы дернулся, попробовал отбиться, патруль был рядом, не решились бы стрелять, а ножей я боюсь просто до смерти, вот как бабы мышей, ничего с собой поделать не могу, сразу в пот, и голос отнимается. Короче, вывезли из города и через все, блин, блокпосты фуйнули, как намыленные, наши уроды с автоматами ни разу даже внутрь не заглянули, я бы глазами показал… Так нет же, козлы, все повязаны… Привезли сюда, в сарае на цепи держали, в сутки два раза кормили и выводили в сортир, я терпеть научился, нормально, ведро с водой и кружкой рядом, нехерово, даже покурить давали, а потом вдруг заперли сюда.

— Они знали про налет, — сказал Лузгин. И Славка Дякин тоже знал, вот почему советовал уехать со старлеем, а Махит знал доподлинно, сволочь, и Лузгин ему был нужен для чего-то.

— Много просят? — спросил он Ломакина.

— «Просят», — передразнил его сосед и коротко добавил: — До хрена.

— В Тюмени знают?

— Конечно, знают.

— Ну и что?

— А ничего. На хрен я им сдался.

— Так не заплатят?

— Не-а, — бесшабашно произнес Ломакин. — Чего ради станут бабки тратить? Нового наймут, и все дела. Я, дурак, подумал: вы от них.

— Ты раньше времени не кисни, Валентин, — сказал Лузгин солидным голосом. — Там тоже люди, есть же совесть…

— Да я не кисну, — ответил Ломакин. — Надоело просто… Вы что пили-то, Василич?

— Самогон, — оторопело сознался Лузгин.

— Ну и гадость, — посочувствовал ему сосед. — По запаху — так чистый ацетон.

— А на вкус — ничего.

— Ну, конечно. От себя не пахнет.

— Да уж, — вздохнул Лузгин.

— Пардон, — Ломакин хмыкнул в темноте. — Не для вас минировал.