— Это ваши проблемы.

— Я не спорю, — вполне миролюбиво произнес Махит.

— Мы просто хотим воспользоваться вашими связями. Вы здесь посредник, это уважаемое дело. Мы не приказываем вам, а просим, вот в чем разница. Чего он добивается? Кончат же всех. Скажите ему: он добьется. Чего он хочет?

Лузгин сказал, что он и сам не знает, и это не было полной неправдой. Есть вещи, о которых, тебе кажется, уже сложилось общее и довольно внятное представление, но стоит попытаться выразить его словами, особенно другому человеку, и выясняется, что все слова неточны: они упрощают и искажают смысл. Чего он хочет, Земнов? Чтобы Махит и эти трое, и все другие вместе с ними ушли отсюда и никогда уже не появлялись. Но как себе он это представляет? Эшелон, вокзал, эвакуация? Они все бросят и уедут? Но кто тогда за ними брошенное подберет и присвоит? И кто сказал, что они не вернутся? Тогда нужно двигаться сплошной стеной отсюда на Казанлык и дальше, но это невозможно: стены не будет, ей неоткуда взяться: от партизан под Ишимом, по большому счету, никакого толку, сплошное робингудство, по-русски бессмысленное и беспощадное. Как и налеты Гарибова, и православное шахидство несчастных мальчиков Земнова…

— Скажите мне, пожалуйста, Махит… — Лузгин почувствовал, что напряжение уходит, и он уже почти не боится чужого человека рядом. — Скажите мне так, чтобы я вам поверил: девчонку не вы украли?

— Нет, — сказал Махит. — Мы в нефть не лезем. Зачем нам внучка старика?

— Минуточку, — сказал Лузгин, — при чем здесь нефть? Насколько мне известно, исчезновение Анны Важениной связано с наркоторговлей, с ее заявлением прокурору…

— Я же сказал: девчонку мы не брали.

— Но вы же связаны… ну с этим. Махит, не отказывайтесь, я вас прошу, это же так очевидно…

— С этим все связаны, — мягко сказал Махит. — Ты думаешь, твой прокурор не связан? Что, твой Земнов не связан, да? Это просто такой бизнес, он всегда был и будет, но зачем людей взрывать? Зачем квартиры жечь, а? Зачем делать так, чтобы завтра сюда пришли америкосы и всех нас тут поубивали? Он этого хочет, да, твой русский патриот?

— А ваши люди — они лучше? Торгуют внаглую, трясут деньжищами, женщин покупают… Вели бы себя поскромнее…

— Вот это разумный разговор, — сказал Махит и сделал характерный и знакомый жест красивой сильной кистью. — Что надо — мы поправим. Никто не говорит, что мы совсем не виноваты. Кто виноват, того сами накажем. Нам просто: скажем — человек уедет, а не поймет — сами убьем. Но давай как люди, по-нормальному, зачем беспредел? Мы же здесь никого не взрываем, не поджигаем… Так что скажи: давай встретимся, поговорим. У нас тоже есть ненормальные, если дальше пойдет — они весь город взорвут, нефтепровод взорвут, ничего сделать не смогу.

Лузгин сказал:

— Я постараюсь. Но с наркотой Земнов не остановится. Он ваших торговцев как мочил, так и будет мочить.

— Чтобы своих поставить, да? — спросил Махит. — Ведь ты же умный, ты писатель, должен понимать.

— Я вам не верю, — произнес Лузгин. — Насчет Земнова я не верю.

— Неважно, — отмахнулся Махит и положил ладони на скатерть, намереваясь встать, но замер на полудвижении, и лицо его из безразличного сделалось строгим. Лузгин проследил его взгляд и увидел стоящего возле портьер, руки в боки, майора Сорокина.

— Это не я, — сказал Лузгин на вдохе.

Он смотрел на Сорокина, как тот стоит, неизвестно чего ожидая, в то время как сбоку все пришло в движение и переместилось: командированные уже не сидели, а стояли пригнувшись, и быстро, короткими махами, водили по залу стволами автоматов. Те трое, что пришли с Махитом, тоже стояли, но не шевелясь, фиксируя каждый своим пистолетом Сорокина с его «командированными». Вот же гадство, подумал Лузгин. Если начнется стрельба, его непременно угробят: нервный автоматчик, что левее, наверняка начнет с того, что грохнет стоящего с левой стороны от Лузгина бандита и потом поведет, очередь к центру, прямо через него, тут не спрячешься, не нырять же ему на глазах у всех под стол, да и двинуться страшно, бандиты могут неправильно понять и первым его и прихлопнут, не задумываясь, — а вдруг он что-то прячет на полу, под скатертью, тогда как прячет он на шкафу в кабинете, утром не сдержался и послушал немного: голос — ровный, совсем и не скажешь, что выпивши, а вот лузгинский голос записался отвратительно, временами ничего не разобрать, хотя Сорокин уверял его, что «машинка» все услышит и зафиксирует. Шпионы хреновы, и как стоит красиво, сволочь; на месте бандитов махитовских я б его только за эту картинную позу сразу и насквозь изрешетил.

— Ну, все, — сказал Лузгин, вздымая руки и вслед за руками поднимаясь со стула, — все, я ушел. А вы тут без меня.

Однако с места он не двинулся, ожидая разрешающего знака любой из сторон, а лучше бы двух сразу, так надежнее, и майор Сорокин действительно поманил его пальцем, но в это время заверещал мобильный телефон в кармане у Махита, и тот обыкновенным образом, словно вычеркнув из сцены автоматчиков Сорокина, полез в карман и долго там возился, выуживая трубку.

— Да, — сказал Махит. — Вар?.. Эгильдэ!.. Стеклоблоки вар? Эгильдэ!.. Курюк стеклоблоки вар?.. А?.. Шактым оргстекло эгильдэ!..

Каждый звук деловой тарабарщины Махита отпечатывался в обалдевших мозгах Лузгина, особенно этот изящный рефрен «эгильдэ», где последняя ударная гласная в устах Махита звучала почти что с французским прононсом. Вначале Лузгин уронил руки — упали самопроизвольно — потом и вовсе уселся. Махит ему одобрительно кивнул и длинным пальцем левой кисти поводил перед собой туда-сюда. Бандиты разом убрали свои пистолеты, Сорокин повернулся и скрылся за портьерами, командированные запихали оружие в портфели и тоже направились к выходу, притом один из них немного задержался и допил из фужера минеральную воду.

Махит закончил телефонный разговор явным ругательством таким, где интонация с лихвою замещает перевод.

— Вот козлы, — сказал он Лузгину. — Владимир, ты все понял. Я на тебя надеюсь. Всем лучше будет. Нет, ты сиди, добавил он, поднявшись, — сейчас к тебе друг подойдет, так надо. Ты с ним поговори и покорми его. Хороший друг, ты обрадуешься.

Возле портьеры Махит вдруг поднял руки и зайчиком попрыгал на носочках, не оборачиваясь: знал, скотина, что Лузгин смотрит ему вслед.

Лузгин послушал было, не начнется ли в холле стрельба его потом замучают допросами, все видели, что он сидел с Махитом, вон тот официант, стоит таким болваном возле кухонных дверей, что хочется прищелкнуть пальцами и крикнуть ему: «Че-е-ек!». И приползет на четвереньках, он же видел, с кем я сидел. Вот именно… А где он был, когда тут все друг в друга целились? Лузгин припомнил диспозицию неслучившейся перестрелки, и места в ней официанту не нашлось. Потом, когда-нибудь, про это напишу, решил Лузгин, надобно только подробнее разобраться в ощущениях — было так быстро, а сколько всего в голове пронеслось.