Вот этого Шацкий никак не ожидал.

— Это старье? Мы смотрим, потому что это любимый сериал Жени. У нее все сезоны на DVD, я ради хохмы взял с полки. Ты вообще не должна знать о существовании этих ископаемых.

— Папа, а ты знаешь, что я засыпала под эту музыку?

Этого он не знал.

— Я засыпала, а вы с мамой смотрели телевизор. Наверняка, вы всякое смотрели, но именно это я как раз запомнила. Не сериал, ни этих персонажей, а только музыку. И та музыка — это мой дом, мое детство, моя безопасность. Я знала, что мама и папа рядом, что они смотрят телевизор, и все в порядке, и что так уже будет всегда.

— So no one told you life was gonna be this way,[76] пам, пам, пам, — весело пропел Шацкий себе под нос.

Хеля опустила голову и всхлипнула.

— Извини, — пробормотала она и убежала в туалет.

А прокурору на сердце сделалось тяжко. Он ел и раздумывал над тем, по чему же Хеля так по-настоящему тоскует. Даже если его и вправду определяла ярость (с этим он как раз склонен был согласиться), то вторым столпом прокурора Теодора Шацкого была печаль ухода. Он холил и лелеял ее в себе словно красивое, редкое и требующее постоянной опеки растение. И это было, сколько он себя помнил, с самых ранних лет. Похоже было на то, что он передал дочери ген этой единственной в своем роде, никогда не исчезающей до самого конца печали.

А потом они беседовали еще где-то с час, долго и откровенно. Шацкий посчитал, что теперь просто обязан праздновать годовщины этого дня, когда он впервые по-настоящему побеседовал с замечательной женщиной, оказавшей ему честь бытия его дочкой. Сидели они так долго, что им удалось даже съесть десерт. Как правило, у них на это не было охоты, так как означало стирание с вкусовых сосочков воспоминаний о колдунах.

— Прошу прощения за все сцены, — сказала Хеля, когда они уже вышли из «Старомейской». — Ты никогда меня не ударил, и вообще, а вот я тут ною.

Шацкий поцеловал ее в лоб.

— Не говори глупостей. Лучше застегнись.

На удивление, Хеля послушалась. Температура, похоже, упала ниже нуля, плотный туман замерзал на тротуаре, покрывая его блестящей пленкой. В такую погоду застегивались даже подростки.

— Иногда я думаю: а буду ли я искать себе мужа, похожего на тебя?

Об этом он тоже иногда думал. И он от всего сердца надеялся, что дочка не станет. Но считал, что высказывать это вслух было бы не к месту, и вообще, он как-то не знал даже, как это прокомментировать.

— Ты великолепная, мудрая женщина. И я горжусь, что ты — моя дочь.

— А означает ли это, что завтра я могу…

— Э-э, нет, — продолжил он невысказанное пожелание Хели. — Вторник — дело святое. Так что ожидаю двух блюд и десерта.

ГЛАВА ШЕСТАЯ

вторник, 3 декабря 2013 года

Международный День Инвалидов, в Польше еще — День работников нефтяной и газовой промышленности. Сегодня день рождения у Адама Слодового [77] (90 лет) и Адама Малыша [78] (36). Исполнился ровно 21 год, как была послана первая «эсэмэска». В Украине оппозиции не удается заставить правительство уйти в отставку, уличные протесты набирают силы. После того, как Беркут избил дубинками протестующих, их количество на киевском Майдане только увеличивается. В рейтинге коррупционности «Трэнспэрэнси Интернейшнл» Польше перебралась с 41 на 38 место, опережая, например, Испанию и Грецию. А вот польские подростки в международных исследованиях компетентности заняли первое место в Европе в плане как математических способностей, так и чтения. В Ольштыне обвинитель требует выплаты 300 злотых штрафа от трех художников, которые на офисе депутата Тадеуша Иваньского приклеили табличку «Воеводский комитет Польской Объединенной Рабочей Партии в Ольштыне — тов. секретарь Ивиньский». Медицинский факультет Варшавского университета объявляет набор профессиональных больных, которые будут симулировать перед студентами; требования: хорошее здоровье и актерские способности. Холодно, в регионе увеличивается количество преступлений, совершаемых людьми, которые желают провести зиму в теплой тюремной камере. Какой-то отчаянный тип поджег двери монастыря в Щитно. По техническим причинам запаздывает украшение ольштынской елки номер один, той самой, что стоит на площади перед ратушей. Помимо стеклянных шариков и светящихся гирлянд, на ней будут висеть связанные снежинки. Но вот настоящего снега еще нет, вместо него имеются туман и замерзающая на ходу морось.

1

В каждом городе имеется своя Прага.[79] Район меньший, худший, более уродливый, мелко-мещанский, как правило, прячущий собственные комплексы за выпяченной напоказ гордыней отличий. Повсюду имеется свое какое-нибудь Заречье, Залесье, Замостье или Заозерье, территория, отделенная четкой границей, и жители которой обязательно говорят, выбираясь в центр, что едут «в город».

Ольштын был разделен железнодорожными путями, так что территория за путями называлась попросту Запутье, никто даже не попытался выдумать более романтическое наименование.

Прокурор Теодор Шацкий выехал из дому темным, словно полночь, утром, протиснулся через городской центр, проехал мимо ратуши, театра и, в конце концов, преодолел железнодорожные пути, пользуясь недавно отремонтированным виадуком.

Затем он проехал несколько перекрестков и перед мрачным парком свернул в улочку, которая — если верить карте в его мобильном телефоне — называлась улицей Радио. Прокурор с любопытством осматривал место, в котором очутился впервые в жизни. Улица сворачивала мягкой дугой, справа был парк с большим, сейчас замерзшим, прудом, слева стоял рядок очень красивых вилл. Перед войной, похоже, это был исключительно представительский район, виллы выглядели просто роскошно по сравнению с остальными застройками, возведенными уже после немцев.

Еще несколько сотен метров, и Шацкий доехал до конца улицы и до своей цели. Это здание являлось совершенно неприятным уродливым пятном в красивой округе, псевдосовременный, пластмассово-стеклянный кошмарик: частично синий, частично красный, до странности ассиметричный, как будто бы архитектор страдал редким соединением дальтонизма с астигматизмом.

Шацкий припарковался и выключил двигатель. Выходить никакого желания не было. В ситроене было тепло, уютно и безопасно. По радио некий тип все время пел, что он здесь остается. Шацкому показалось, что это некое мрачное предсказание, словно бы судьба желала подтвердить его подозрения, что остаток жизни он проведет в этом городе одиннадцати озер, тысячи моросей и миллиона туманов.