— Извиняюсь, но я сам из Польши.

— Как говорил философ, «будьте недоверчивыми в отношении всех, кто слишком много говорит о справедливости».

— Пока что о справедливости я не проронил ни слова.

Профессор снял очки, вынул из кармана кусочек замши, тщательно протер стекла. Похоже, пауза была его любимейшим риторическим ходом.

— Кто-то потратил массу сил, чтобы собрать идеальный скелет, — сказал он. — Так, чтобы всего хватало. Вы получите от меня отчет со всеми подробностями, но самые главные определения будут следующими: большая часть костей принадлежит Найману. Но не все. Часть костей обеих ладоней имели другого хозяина, мужчину.

— Вы можете установить пол на основе ДНК? А возраст? Другие данные?

— Цвет глаз, цвет волос. Возраст, к сожалению, в очень и очень приблизительных границах, да и то, после сложных тестов. Я могу продолжать, или вы предпочитаете теоретические размышления?

На сей раз заткнулся Шацкий.

— Но, что интересно, в скелете имеется еще двенадцать костей, не принадлежащих Найману, и ни одна из них не была обработана щелочью. Помимо отбора ДНК, я распорядился выполнить химический анализ.

Шацкий вопросительно глянул на Франкенштейна.

— Шесть из них — это слуховые косточки. Два набора по три косточки. Один набор принадлежал мужчине, а второй — женщине.

— Этот мужчина — владелец ладони?

— Нет, это три различных человека.

— А оставшиеся шесть?

— Похоже, что это просто декорация.

— Потому что?

— Это несколько мелких косточек из различных мест. — Франкенштейн спрятал карандаш, а вместо него извлек раздвижную указку. — Копчик, другими словами — хвостовая кость, на самом конце позвоночника. Мечевидный отросток, вот тут, на самом конце грудины. И четыре самых маленьких фаланги различных пальцев на обеих стопах. все эти кости, во-первых, по-настоящему старые, во-вторых, они не обрабатывались щелочью, в-третьих, они принадлежали женщине.

Какое-то время Шацкий анализировал эту информацию.

— То есть, уже после убийства кто-то сложил паззл из костей, проверил, чего ему не хватает и недостающие элементы выкопал из какой-то старой могилы.

— Именно такая гипотеза и приходит сразу же в голову.

— Почему?

— К счастью, на этот вопрос ответ я искать не должен.

А я должен, подумал Шацкий. В голове пронеслось несколько следственных версий, одна хуже другой. И в каждой возникал некий мрачный псих, который сидит в одной из варминьских гаргамелей,[68] среди кучек рассортированных костей, и вот он подсчитывает, чего ему еще не хватает, чтобы произведение было завершено. Чтоб он сдох!

— То есть, здесь кости пяти человек? — спросил прокурор, чтобы профессор подтвердил. — Наш покойник в главной роли, на вторых ролях: владелец руки, уха и владелица другого уха, ну и в качестве кордебалета — симпатичная мадам-донор не хватающих деталек.

Франкенштейн слегка кивнул.

— А где тут у вас отделение нейрохирургии? — спросил Шацкий.

— Новое здание в глубине, слева, третий этаж.

Прокурор Теодор Шацкий на прощание протянул руку профессору, после чего он вышел из прозекторской. Только лишь в коридоре ему пришло в голову, что следовало бы как-то поблагодарить. Он чуть было не повернул назад, но посчитал, что нет времени. А кроме того, помощь органам следствия — это обязанность гражданина, не хватало еще каждому отсылать цветочки.

2

Выйдя из здания «Анатомикума», он огляделся по сторонам. «В глубине» должно было означать подальше от улицы, и действительно, из-за прусской застройки выглядывало новое здание. Шацкий направился туда через больничный двор. Летом это наверняка был очень даже приличный сад, сейчас же он представлял собой несколько пересеченных аллейками скопищ грязи и старой травы, из которой выстреливали черные стволы старых деревьев.

Добравшись до новой части комплекса, он с удовольствием отметил, что проектировщики больницы были не только первыми в послевоенной истории города, которым удалось достичь чего-то большего, чем просто блевануть в публичное пространство. Они же были первыми, которым удалось довольно-таки толково соединить характерные прусские постройки из красного кирпича с современной архитектурой. В результате чего новый комплекс создавал и современное, и профессиональное, но еще и симпатичное впечатление — больницы, в которой бы хотелось поболеть, раз уж где-то надо.

Шацкий прошел автоматически открывающиеся двери и приемный покой, на лифте поднялся на третий этаж. Как обычно во всех больницах, на первом этаже царил кавардак и говор, а в отделениях царило спокойствие, коридоры были пустые, пахло дезинфекцией и кофе, перешептывания смешивались с шорохом медицинской аппаратуры.

За стойкой дежурки никого не было, Шацкий встал рядом и ожидал. Вообще-то, он искал предлога, чтобы отсюда улетучиться. Потому он даже не искал зрительного контакта с женщиной-врачом, которая вышла из одной из комнат и с папкой в руке направлялась куда-то быстрым шагом. Он был уверен, что та пройдет мимо, но она глянула на него, наморщила брови и резко остановилась.

— Вы кого-то ищете? — спросила она.

Прокурор глянул на женщину. Сорок плюс несколько лет, мелкого сложения, темные волосы, очки, челка. Тип отличницы. Папкой заслонялась словно щитом.

Он назвал имя и фамилию.

Женщина-врач, вместо того, чтобы ответить, повернула голову так, словно над чем-то интенсивно раздумывает. Характерный жест показался Шацкому знакомым. Кто это так же делал? Женя? Начальница?

— А кем вы являетесь для больной?

— Прокурором. Теодор Шацкий.