Недавно Шацкий разговаривал о выпускниках КШСиП со знакомым из гданьского апелляционного суда, крутым спецом по организованной преступности. «Через пару лет мы всех их увидим в судах, — говорил тот. — Они слишком даже хороши для обычных дел. У нашей страны редко что выходит, но на сей раз эффекты просто изумительные. Мы сформировали современные машины для наделения справедливости. Сейчас эти машины мы монтируем в своей системе. Понятное дело, что можно смонтировать двигатель от спортивного болида с турбонаддувом в «полонез». Вот только зачем?».

Эдмунд Фальк был урожденным ольштынцем. И он знал, что одно из мест в асессуре ожидает в его родном городе. И еще ему было известно, что принципы распределения мест весьма просты. Потому заключительный экзамен он сдал лучше всех из своего выпуска. И не потому, что ему так важен был результат. Просто выбирать он хотел самым первым. То было весьма логичным решением.

А потом он приехал в Ольштын, встретился с начальницей и, вместо того, чтобы поцеловать ее перстень, признавая в ней королеву-мать, он поставил условие: он готов оказать им милость в форме присутствия в асессуре, но только лишь в том случае, если его патроном станет прокурор Теодор Шацкий.

Таким вот образом Шацкий, впервые за всю свою карьеру, дожил до того, что у него появился ученик. Он не спросил у Фалька, почему это условие было для того таким важным, думая, что Фальк сам ему сообщит. Но тот не сообщил.

— В Барчево я дело закончил. Больше они нас беспокоить уже не должны, — доложил Фальк. Он никогда не вступал в дискуссии о спорте и о погоде.

— Я допросил осужденного Гжегожа Ендраса и посчитал, что его заявление является частью большей проблемы, которую необходимо решить.

Шацкий вопросительно поглядел на него. Заявление Ендраса было типичным пустозвонством. Заключенный заявлял, что перешел в ислам, что он глубоко верующий человек, но администрация этого не принимает во внимание и теперь еще и преследует его за веру, не желая исключить свинины из меню, а прежде всего — не соглашаясь предоставить ему камеру с окном, направленным в сторону Мекки, и не приспосабливая распорядок дня к ритму исламских молитв. В последнее время обращения в ислам стали модным развлечением среди осужденных, всегда можно было рассчитывать на смену камеры или хотя бы на несколько допросов, чтобы потом развлечь дружков рассказом о том, как он приветствовал прокурора словами «салам алейкум».

— И как же вы эту проблему решили? — Шацкий старался не проявлять своего удивления.

Он и сам был законником, но просто не мог поверить, будто бы Фальк отнесся к делу серьезно.

— Я поговорил с начальником тюрьмы, и вместе мы определили, что географическое положение пенитенциарного заведения в Барщево, к сожалению, не позволяет никому иметь камеру с окном, выходящим в сторону Мекки. Потому, исходя из заботы о свободе вероисповедания осужденного Ендраса, он в срочном порядке будет переведен в пенитенциарное заведение в Штуме. Тамошний начальник был настолько снисходителен, что, хотя в отношении Ендраса он и не имеет оснований для применения положений статьи восемьдесят восьмой кодекса исполнения наказаний, он согласился поместить его в блоке, где камеры выходят в сторону Мекки. Из рациона Ендраса будут исключены абсолютно все продукты мясного происхождения, так как мы посчитали, что просто невозможно настолько проконтролировать кухню и работающих там заключенных, чтобы те не оскорбили, сознательно или случайно, осужденного Ендраса наличием свинины в меню.

Шацкий одобрительно кивнул, хотя он с трудом сохранял серьезность. Фальк порвал Ендраса на клочья. Он выдрал его из естественного окружения дружков, где тот, скорее всего, замечательно развлекался, и отослал в пользующуюся злой славой тюрьму в Штуме. А вдобавок, он превратил его в вегетарианца и в заботе о вероисповедание поместил в «энку», отделение для опасных преступников. То было исключительно мрачное место, где нельзя было иметь собственной одежды, тебя обыскивали при каждом выходе и входе в одиночную камеру, а дефекацию приходилось совершать под внимательным надзором камеры. Ясно, что Ендрас из всего этого выкарабкается, составляя очередные апелляции, так ведь мельницы пенитенциарной системы мелют ой как медленно. И за это время он, вне всякого сомнения, сделается воинственным атеистом.

— А вам не мешает то, что вы действуете на самой грани закона? — напрямую спросил он у асессора.

— На бумаге все выглядит как выражение тщательнейшей заботы об осужденном. Я искал решения, которое бы не только пригасило Ендраса, но и послало четкий сигнал другим заключенным, чем может закончиться попытка тратить понапрасну прокурорское время. Налогоплательщик имеет полное право требовать, чтобы мы заботились о порядке, а не забавляли осужденного Ендраса. Это было логичным решением.

Иногда Шацкий понимал, почему все остальные в районной прокуратуре называли Фалька «Пиноккио». Он и вправду был каким-то чопорным, словно выструганным из дерева. Другим это мешало, к сожалению, естественным человечесским инстинктом было братание, установление дружеских отношений, сокращение дистанции. Но Шацкому такое отношение коллеги импонировало.

— Что-нибудь еще?

— Я временно закрыл дело Кивита.

Шацкий взглядом попросил ему напомнить суть.

— Позавчера воеводская больница уведомила полицию, что скорая помощь доставила к ним мужчину с ранениями. Скорую он вызвал сам. Повреждения здоровью не угрожали, но были достаточно серьезными, он никогда уже не будет слышать левым ухом. Витольд Кивит, пятьдесят два года, предприниматель.