Восьмидесятилетие стало для старика Головина еще одним переломным моментом. В течение первого года после юбилея ни Люба, ни тем более Тамара ничего особенного не заметили, отец по-прежнему сам себя обслуживал и прекрасно управлялся с домашними делами, и хотя Люба дважды в неделю приезжала, закупала продукты и готовила еду на несколько дней, с такими мелочами, как поход за хлебом или свежим творогом, у Николая Дмитриевича проблем не было. Он ежедневно ходил на прогулку, по утрам делал зарядку и постоянно смотрел новости по всем телеканалам.

И только летом 1997 года вдруг засбоил. Люба, как обычно, позвонила отцу вечером, вернувшись с работы.

– Расскажи, чем ты сегодня занимался, – попросила она, готовясь выслушать подробный рассказ.

Но ее ожидания не оправдались, рассказ Головина оказался неожиданно коротким, и в нем не было упоминания ни о прогулке, ни о походе в магазин или в парикмахерскую – Николай Дмитриевич тщательно следил за тем, чтобы хорошо выглядеть, и регулярно стригся.

– Разве ты сегодня не выходил? – на всякий случай уточнила Люба.

– Нет, Любочка, я дома был.

– Почему? Сегодня такая хорошая погода…

– Куда мне выходить? Я уже старый, Любочка, а там холодно, ветер дует.

– Папа, ну где ты нашел холод? На дворе июнь. Да, немного прохладно сегодня, но ты мог бы надеть куртку или плащ. С каких это пор ты стал бояться ветра? И никакой ты не старый, – пыталась она переубедить отца.

– Нет, деточка, – упрямился Николай Дмитриевич, – мне это не по силам и не по возрасту. Я уж лучше дома посижу.

– Что случилось, папа? – нахмурилась Люба. – Еще вчера ты гулял и ходил за хлебом, позавчера ты был в поликлинике, а сегодня вдруг заявляешь, что ты старый и выход из дома тебе не по силам. Что произошло? Ты заболел?

– Я здоров, насколько это вообще возможно в моем возрасте, – сдержанно ответил Головин. – Но возраст-то у меня сама знаешь какой… Мне давно уже в могилу пора.

– Папа! Что ты такое говоришь? Ты еще проживешь…

– Три дня назад Евгений Лебедев умер, – грустно произнес отец. – А сегодня в новостях сообщили, что умер Окуджава. А они оба ведь были моложе меня. Зажился я, Любочка, подзадержался на этом свете. Видно, и мне уже пора.

– Прекрати, – рассердилась Люба. – Даже слушать не хочу. Что за глупости?

Но отец не стал вступать в дискуссию, а вместо этого пустился в воспоминания о том, как смотрел спектакль «Холстомер», когда Большой драматический театр из Ленинграда приезжал в Москву на гастроли, и какой потрясающий был в этом спектакле Евгений Лебедев, и как жаль, что такого великого актера больше нет. Вспоминал он и Булата Окуджаву, и его стихи и песни, мода на которые началась еще в шестидесятые годы.

– Андрюша Бегорский подарил вам с Родькой его пластинку на свадьбу, помнишь?

Люба мысленно ахнула. Ну и память у ее отца! А ведь действительно, был такой подарок.

– Папочка, с твоей памятью надо мемуары писать, а не к похоронам готовиться, – пошутила она. – Ты в отличной форме и сам это понимаешь.

Но все уговоры оказались бесполезными. Почему-то именно после этих двух последовавших друг за другом смертей Николай Дмитриевич начал резко сдавать, перестал выходить из дома и стал считать себя по-настоящему старым. Люба боролась с этим, как ей казалось, капризом почти месяц, после чего начала ежедневно навещать отца и водить его на прогулку. Через две недели, прожитые в таком режиме, она поняла, что совершенно запустила собственный дом, на который у нее просто не оставалось времени, и поставила перед отцом вопрос о совместном проживании.

– Папа, нам надо съехаться, – твердо сказала она, приведя однажды отца из поликлиники. – Я не могу ездить к тебе на другой конец города каждый день, а если я не буду приезжать, ты так и осядешь дома, даже к врачу не сходишь, даже свежего хлеба и молока не купишь. Это не дело.

– Я не собираюсь переезжать к тебе, – решительно отказался Головин. – У вас и так места нет.

– Но есть Колина комната…

– А что будет, когда он вернется? – возразил отец. – Он же не навсегда уехал в эту свою заграницу, контракт закончится, и он приедет. Где мы будем тесниться? Нет, нет и нет.

– Ну хорошо, можно же обменять две наши квартиры на большую, из четырех или даже пяти комнат, и всем найдется место. Ты не можешь жить один.

– Могу, – упрямился он. – Я прекрасно живу один вот уже много лет. Ты будешь приезжать, как раньше, и достаточно. Из этой квартиры я никуда не двинусь, здесь умерла моя мама, твоя бабушка, здесь мы жили с Зиночкой, и здесь я умру.

– Но я не могу приезжать к тебе каждый день, – объясняла Люба. – У меня есть семья, и она нуждается в заботе и уходе. Я просто ничего не успеваю.