– Если я буду просто запрещать курить, – говорил он, – то люди ведь с этой привычкой не расстанутся, а начнут злиться, раздражаться и бегать курить на улицу, а это огромная потеря и рабочего времени, и нервных клеток. Пусть курят рядом со своими кабинетами, но пусть и те, кто не курит, не дышат этой отравой.

Он ввел жесткий дресс-код и на предприятиях, и дома. Рабочие в цехах ходили в униформе, сшитой по моделям дизайнера, для вспомогательных служб униформа была другого цвета и дизайна. Инженерно-техническим работникам дозволялось находиться на службе в «цивильном», однако стоило Андрею Сергеевичу увидеть женщину в туфлях на высоких каблуках или с чересчур длинными ногтями, он немедленно отправлял ее домой с указанием оформить день «за свой счет» или в счет отпуска.

– Высокие каблуки вредны для здоровья, особенно для позвоночника и ног, – утверждал Бегорский. – Я делаю все для сохранения вашего здоровья, а вы мне мешаете. Вы заработаете себе инвалидность, а мне потом всю жизнь вам пенсию выплачивать. И не мечтайте. И никаких супердлинных ногтей: чем длиннее ноготь, тем болезненнее травма, если он ломается. Как вы будете работать на компьютере с перебинтованной рукой? Собираетесь брать больничный? Даже не думайте об этом.

Женщины его не понимали и злились, но Андрей Сергеевич стоял на своем. Ему вполне достаточно было одного-единственного случая, когда кто-то из работниц сломал ноготь о станок, сделав резкое движение. Ноготь сломался крайне неудачно, треснул на середине верхней фаланги, обнажилось мясо, кровь текла ручьем. Женщина потом долго ходила с повязкой и вскрикивала от любого, даже самого легкого прикосновения к пальцу. И хотя все в один голос объясняли Бегорскому, что такое случается очень редко и обычно ногти ломаются совершенно безболезненно, он принял решение и никогда от него не отступал.

Дома он требовал, чтобы жена на кухне находилась в строго определенном виде: длинный фартук и туго повязанная косынка, полностью скрывающая волосы. Никаких маленьких кокетливых передничков он не признавал.

– Все должно быть максимально прикрыто, потому что от хлопка и шерсти отстирать продуктовые пятна трудно.

– Но я могу носить синтетику, – возражала жена. – От нее все моментально отстирывается.

– Ты не будешь носить синтетику никогда и нигде, – заявлял Бегорский. – Это не полезно. Только натуральные ткани.

Он точно знал, что полезно и что вредно, как нужно питаться, заниматься физкультурой, одеваться и предаваться любовным утехам. Он точно знал, как надо жить и работать, как воспитывать детей и давать им образование. И требовал, чтобы созданное им производство и созданная им семья жили в соответствии с этими знаниями. Он искренне хотел сделать так, как лучше для всех. И совершенно не понимал, почему первая и вторая жены от него ушли.

А потом ушла и третья. Ушла точно так же, как две предыдущие, не деля имущество и ни на что не претендуя, ни в чем не обвиняя мужа.

– Ты чудесный, добрый, умный и порядочный человек, – сказала Аня. – Ты честный и надежный. С тобой – как за каменной стеной. Я была счастлива любить тебя. Но жить с тобой невозможно.

Ворон скромно потупился в ожидании бурных оваций и криков «браво!», но Камень и Ветер ошарашенно молчали. Между деревьями повисла гнетущая тишина. Казалось, слышно было, как падает снег.

Первым не выдержал, как обычно, сам Ворон.

– Чего вы молчите-то? Неинтересно, что ли?

– У меня нет слов, – признался Камень. – Это же не человек, это чудовище какое-то.

– Ничего не чудовище, – немедленно откликнулся Ветер. – Бегорский – цельная натура, сильный характер.

– Очень сильный, – фыркнул Камень. – Вся сила уходит на то, чтобы женщину унижать.

Такой поворот в обсуждении Ворона совершенно не устраивал. Он ждал удивления и похвалы за то, что догадался слетать к Бегорскому и понаблюдать за его жизнью, он ждал восклицаний и восторгов на тему о том, какой интересный материал он принес, а эти старые перечники тут же кинулись перемывать кости Андрею, словно забыв, что главный во всем этом – он, Ворон. Если бы не он, и обсуждать было бы нечего.

Он попытался переключить внимание друзей на себя, любимого.

– Ну правда же я молодец? А то мы бы так и не знали, почему от него жены уходят. Правда же хорошо, что я не поленился и потратил время на Бегорского? Или вы считаете, что мне нужно было про другое смотреть?

– Ты бы про Аэллу посмотрел, – попросил Ветер. – А то ты про нее совсем мало рассказываешь.

– Нет, Ветрище, Ворон прав, надо было прояснить тему с Бегорским, – возразил Камень.

Ворон расцвел. Вот то-то же! Камень – настоящий слушатель сериала, чувствует, где главное, а где второстепенное, и может по достоинству оценить мастерство рассказчика-Ворона, не то что этот прилипала-Ветер, налетает откуда ни возьмись и требует информацию про свою любимицу Аэллу Александриди. Толку-то с этой Аэллы! Нет, Ворон ничего такого в виду не имеет, когда есть что-то важное, связанное с главным, он завсегда готов к Аэлле слетать и поразнюхать, что там к чему, а чтобы вот так просто, ни с того ни с сего ею интересоваться – это уж нет, увольте. Любочка и Родислав для него куда важнее.

– Ну и прояснили, – отозвался Ветер. – Бегорский ваш ко всему относится как к производству: и к семейной жизни, и к жизни вообще. Все должно работать как отлаженный механизм, а чтобы механизм работал, каждая деталька должна быть в полном порядке, чистенькая и смазанная. И у каждой детальки свое узкое предназначение. У женщины – рожать детей и участвовать в их воспитании. У мужчины – принимать решения и обеспечивать их выполнение. Он так и живет. Чего тут непонятного?

– Но он же унижает свою жену! – возмутился Камень. – Как так можно?