Шрифт:
«Я буду с ней, — шептал он, — я снова буду с ней... Не может быть так жестока судьба...»
ГЛАВА XXXIII
— Сегодня форсируем сборочный и начнем аэродром, — сказал Рамодан Дубенко, — нам помогут горняки со шпурами и взрывчаткой. Они взорвут все коряги.
— Хорошо, — согласился Дубенко безучастным голосом, — хорошо.
Рамодан присел на стул, поближе к Богдану.
— Ты что это, Богдане, такую кручину на себя напустил? Словно уже похоронил свою Вальку. Нельзя так...
— Можно, Рамодан.
— Нельзя, Богдане. Что же, думаешь, у других легче? Ты ковырни каждого из нас... Либо семьи нет, либо сынка убили, либо ранили, либо без вести пропал. Без потерь сейчас нельзя, война.
— Понимаю, Рамодан.
— Пойдешь со мной на аэродром?
— Пойду.
На месте будущего аэродрома кончали валить лес. Шуршали лучковые пилы в опытных руках пильщиков, со свистом падали ели, поднимая снежную пыль. Потом ветви шатались несколько времени и замирали. Подходили люди с топорами и разделывали туши деревьев. Отсюда бревна волочили трактором к сборочному цеху, который вырастал на глазах.
Кунгурцев стоял почти по пояс в снегу и курил папиросу. Он был в меховом жилете, на шее шарф. Рядом торчком стояли лыжи, широкие и длинные.
— Греюсь в снегу, — сказал он подошедшим Дубенко и Рамодану, — на лыжах стоять сподручней, но холодней. Прихватывает ноги.
— Непонятная механика, — заметил Рамодан, — чудные вы люди.
— Вот сейчас чудные люди начнут кое-что показывать.
Горняки, приведенные Кунгурцевым, разошлись между зелеными кучками обрубленной хвои и свежими пнями. Снег сиял разноцветно и весело. На низком северном зените стояло солнце. Горняки заложили шпуры, и вскоре беловатые запальные дымки поднялись всюду. Старшой что-то покричал, подрывники присели. Короткие и негромкие взрывы донеслись до них. Поднимались и падали конусы земли, снега, дыма. На месте жалких пней чернели воронки, издалека похожие на воронки от бризантных снарядов. По проложенной лесорубами лыжине один за другим покатили Романченок и его приятели летчики, в собачьих унтах, каракулевых ушанках и грубых свитерах. Один из летчиков упал и долго выкарабкивался из снега, что-то озорно крича укатившим от него приятелям.
— Вот таким образом приготовим вам поле, — сказал Кунгурцев, бросая докуренную папироску, — воронки надо засыпать, утрамбовывать.
— Снег укатаем катками, — добавил Рамодан.
— Это уже ваше дело, — Кунгурцев положил лыжи на снег, ловко прыгнул на них, защелкнул крепление. — А кстати, товарищ Дубенко, Угрюмов вот-вот подъедет, обещал...
— Подходит наша очередь, — оказал Дубенко.
— Да, дни считанные, — Кунгурцев оттолкнулся с места, немного пригнулся и покатил.
— Видать, из комсомольцев, — с похвалой отозвался Рамодан, — как на лыжах чешет! А вот я никак не осилю эту премудрость. Вроде и простое дело, а сноровка нужна сызмальства. А ты не тужи, Богдане. Как это ты не можешь своих чувств сдерживать?
— Все думаю и думаю, Рамодан. Никак не могу избавиться от мыслей. — Дубенко решил поделиться с Рамоданом, — почему так, когда вместе, не ценишь, когда отдельно, такая тоска одолевает...
— Мне тоже бывает тяжело, Богдане. Верю тебе... Сам иногда вижу во сне и жену, и Кольку, и Петьку... Опять рвут!
Снова поднялись черные столбы, и рокочущий звук покатился над горами и тайгой.
Дома отец дал Богдану плитку шоколада для невестки. Старик посидел у входа, посмотрел на разбросанные вещи, неубранную постель, убрал комнату, бурча что-то себе под нос. В это время Богдан приготовил для Вали передачу; кроме плитки шоколада, две белые булочки, что становилось здесь редкостью, кусочек сыру и одно яйцо.
Пришел Романченок и от имени своих приятелей передал две коробки витамина с глюкозой и коробку «драже-хола». Заглянула Виктория — перемыла посуду, забрала постирать пару белья, брошенную в углу, написала записку Вале. Уходя, она добрыми глазами посмотрела на Богдана, подала свою огрубевшую руку и сказала тихо: «Я очень желаю, чтобы поправилась Валя».
Больница. Богдан сбросил пальто в раздевалке и, не обращая внимания на крики дежурной, быстро вбежал по лестнице. Валя лежала, укрытая плохоньким одеяльцем. По лицу ее было видно, что она страдала. Богдан припал к ней и снова тоска охватила его. Она тихо сказала:
— Как хорошо, что ты пришел.
Он смотрел на это дорогое лицо, освященное годами общих радостей и горестей. Она была бледна, на лбу поднимались морщинки. Силясь, она говорила:
— Не смотри так на меня... Скажи, как идет работа! Тебе нужно туда?
— Тебе плохо, Валя?
— Очень больно, очень. Я кричала утром. Мне холодно...
Из окна, возле которого она лежала, дуло. Голова ее упала с подушки, плоской, как лист.
Начинались какие-то процедуры. Богдана попросили выйти. Дубенко вышел в коридор. У стола писала женщина, повязавшая рот марлей. Заполняла графы истории болезни. «Валентина Дубенко» — прочитал Богдан.
— Вы разрешите мне посмотреть, — спросил он.
Женщина внимательно оглядела Богдана.
— Нельзя.
— Разрешите зайти в палату.
— Кажется, теперь уже можно.
Богдан снова опустился возле ее кровати. Женщины приподнимались и наблюдали его с любопытством людей, прикованных к постели.
Подошла сестра со шприцем в руке.
— Пора, — сказала она, — вы утомляете больную.
— Уходи, Богдан. Принеси мне носочки и туфли. Цел мой желтенький чемоданчик?
— Цел.