Шрифт:
Внезапно Ева запнулась, широко раскрыла глаза.
– Ты ведь все исправишь, да?.. – спросила она с надеждой и страхом. – Ты меня так не бросишь… Ты поможешь мне, правда?..
Глава двенадцатая
Без позору рожи не износишь.
Однако в ту пору, когда Владимир Иванович Даль подслушал и записал эту народную мудрость, автопилота еще не придумали.
Мои постоянные уходы в непрозрачку не то чтобы участились, нет, они сменили причину. Если раньше меня туда гнала скука окружающего мира, бессмыслица его, глупость, ханжество, то теперь я именно уберегал от позора собственную рожу.
Чем-то я напоминал себе героя анекдота советских времен, кидавшегося валенком в седьмом отсеке атомной подводной лодки, где якобы располагался пульт управления баллистическими ракетами. Где-то рушились фирмы, ломались судьбы, а виноват в этом был я, кидавшийся валенком.
С другой стороны, фирмы – чужие, судьбы – чужие. Неизвестные, незримые. Кто знает, сколько незримых живых существ мы давим насмерть каждым своим шагом? На всех, знаете, жалости не хватит. Да и не хочу я жалеть этот мир. Он же нас не жалеет!
Другое дело Ева. Еву надо было выручать.
Как я ей иначе в глаза смотреть буду?
Новая стратегия строилась на руинах старой. Шилась на живую нитку. Каждый день приносил неожиданности, и не все они, как я догадываюсь, были приятны. Руководство отложило туристический набег на Барселону. Перед глазами то и дело вспыхивало опостылевшее «Желательно личное присутствие».
Вставал и шел, ломая голову, как настроить бота на разговор с Труадием насчет Артамоновны. Закавыка в том, что автопилот по умолчанию работает исключительно вторым номером. Сам он инициативу ни за что не проявит, для этого необходимо вмешательство человека. А я не программист, я ламер.
Впору было звонить Олжасу Умеровичу.
Я и позвонил. Выслушал череду длинных гудков. Странно. Время вроде не обеденное…
Тогда, может быть, просто выставить для Евиной фирмы благоприятный режим? Ни с кем не согласовывая. Раз и навсегда. И дело с концом! Но я теперь пребывал под колпаком у Петровича, а он воробей стреляный – тут же заметил бы изменение политики в отношении одного из партнеров.
К счастью, все утряслось само собой.
– Н-ну… – язвительно молвил Труадий. – Молодой ты наш империалистический хищник! Все понимаю. Одних разогнал, других пригреб… Но жену-то зачем приложил? Пробки перегорели? Что за ход?
Хороший вопрос.
– Хода нет – ходи с бубей, – ответил динамик.
Труадий взглянул на меня едва ли не с испугом. Если я во имя дела даже предприятие законной супруги не пощадил, то чего же от меня в таком случае ждать остальным?
– Послушай, Лёня, – несколько нервно заговорил он. – Если ты за что-то подобным образом мстишь Еве, то должен тебе сказать… Я не для того основывал «Мицелий», чтобы ты с его помощью сводил какие-то свои счеты с женой…
– Еще и с женой, – подтвердил динамик.
После таких слов мы с Петровичем оторопели оба, но, вероятно, по разным причинам: мне ответ показался слишком неожиданным даже для автопилота, а уж какой смысл вложил в услышанное Труадий – не берусь судить. На всякий случай я вызвал распечатку предыдущей фразы. Ну понятно! Концовку ее бот распознал как «еще ты с женой».
– Лёня… – У Труадия даже голос слегка упал. – Ты безжалостен, Лёня… Так нельзя.
Я поспешно отключил автопилот. Вернее, не то чтобы совсем отключил… Пусть пишет, но молча.
– Вы полагаете, Труадий Петрович… – промямлил я, – что для Евы следует сделать исключение?
– И ты об этом спрашиваешь меня?!
Мне стало совсем неловко.
– Я уже и сам думал, Труадий Петрович… Да! Конечно! Сделаем…
– Ну, слава богу… – с насмешливым облегчением промолвил Труадий. – Хоть что-то человеческое прорезалось… Слушай, Лень! А не слетать ли тебе с нами через месячишко в Испанию? А то ведь так и сгореть недолго на работе.
Возможно, я ошибаюсь, но такое впечатление, что после моего краткого владычества и последующей стратегической ломки Труадий слегка изменился. Обычная его рассеянная улыбочка, с которой он давал указания сотрудникам, смотрелась теперь несколько застывшей. Приклеенной. В молодости Петрович, как мне кажется, был тот еще волчара, а барственную личину примерил, лишь убедившись, что его «Мицелий» не по зубам уже ни уголовным рэкетирам, ни государственным.
И все-таки, думается, в глубине души он по-прежнему полагал себя зубастым и беспощадным. Вот, дескать, похаживаю я среди вас весь такой благостный, подчеркнуто старомодный, церемонный, а изменись конъюнктура – секунды не буду колебаться, ни перед чем не остановлюсь.