– Попробуем какой-нибудь другой способ?
– спросила она.

Тимофей медленно покачал головой, не признавая потребности вникать в ее планы на будущее.

– Нет, не сегодня. Другой способ - это, знаешь ли, в другой раз.

– Куда ты?
– спросила Елизавета Федоровна, глядя, как он, уже одевшись, зачем-то притоптывает ногами в пол, словно с какой-то особой озабоченностью подгоняя туфли по форме ног.

– Пойду выпью чаю.

– Подожди меня.

Она быстро оделась, и они вышли в кухню. Тимофей поставил чайник на плиту.

– А что дальше?
– Девушка села на стул и с въедливой вопросительностью уставилась на сообщника по незадавшейся кончине.

Тот стоял посреди кухни, сцепив пальцы и судорожно перебирая ими, словно играл на крошечной гармошке.

– Вернемся в город... Хотя бы и сегодня.

Елизавета Федоровна сказала:

– А разве ты не хочешь позаботиться об отце? Бедняга наверняка болен, и тебе лучше побыть с ним. Я бы на твоем месте поступила именно так. Неровен час...

Тимофей удивленно посмотрел на нее. Ему представлялось, что мыслит она чересчур правильно и благополучно. На его месте она поступила бы... А еще час назад ей и в голову не пришло бы сказать подобное. Может быть, он должен был позаботиться об отце прежде, чем хвататься за отраву. И если это было бы справедливо, почему же она тогда не подавала голос в защиту такой справедливости?

В эту минуту в кухне появился Иван Петрович. Минувшей ночью он часто просыпался и соображал что-то большое, грузно наваливающееся на его душу о жене, все делал пронзительные открытия, осваивал, словно бредя, какие-то прежде скрытые, а теперь сознательно всполошившиеся, требовательно застучавшие в его сердце возможности возвращения благоверной и своей последующей жизни с ней. Его странным образом округлившееся лицо сияло, и, не зная, как получше выразить переполнявшие его чувства, он только потирал с блаженной улыбкой руки.

Тимофей надолго задержал взгляд на его лице, которому идущее из души сияние прибавило бледности. И это тоже казалось странным. Вообще-то лицо старика выглядело чистеньким, опрятным и даже посвежевшим, но как-то слишком уж явно и несообразно заострился нос, превратившись не то в клювик, не то в крючок, за который - кто знает, не так ли?
– бедолагу там внизу, этажом ниже, у входа в преисподнюю, подвешивали в гардеробной бытия. Тимофей подумал, что отец сошел с ума. Откуда столько ликования и торжества? Душа едва держится в теле, тело давно превратилось в потрескавшуюся скорлупку, в сморщенную оболочку, в полуистлевшие одежды, едва прикрывающие наготу бедной души. Ему бы висеть и висеть на вешалке, в покое и тепле, а он соскакивает и носится по земле, как оглашенный.

– Смирно висел бы, так тебя, глядишь, перенесли бы поближе к раю, - высказал Тимофей свою неуклюжую гиперболу.

Иван Петрович не расслышал этих слов. Он без затруднений преодолевал былую враждебность в отношениях с сыном и его наглой подругой, она уже растаяла без следа, старик не то чтобы больше не придавал ей значения, а не помнил о ней вовсе. Ведь эти двое были теперь в его глазах совсем другими людьми, в буквальном смысле слова новыми и фактически посторонними существами. Утренняя встреча в кухне, за чаем, только приумножила его вдохновение. Старика все трогало до глубины души, чайник на плите, кипяток, душистый чай в стаканах, трогало разное и с разных сторон, но одинаково сильно, и он не подозревал даже, что сын, мрачный визионер, видит его душу во всей ее скорбной и беспомощной неприкрытости.

– А теперь я вернусь, заново возьмусь, с новой силой войду в течение жизни, - начал Иван Петрович так, словно продолжил какой-то прежний, прерванный на самом интересном месте разговор; встряхивал он головой и размахивал руками.
– Еще рано мне ставить точку, еще есть что сказать! Я жене письмо напишу.

– А мы не будем тебе мешать, - бесстрастно подхватил Тимофей.
– Сегодня же уедем. Вот только попьем чаю, да и в дорогу. Правда, девонька?

– Правда, - как будто далеким эхом откликнулась Елизавета Федоровна. Она пальчиком указывала кому-то на стену, где плясали тени отца и сына.

– Попить хочется, папа, - сообщил Тимофей, с причмокиванием отхлебывая из чашки.
– Душа горит.

– Это своего рода похмелье, - объяснил Иван Петрович.

– Дай соленого огурчика.

– Ты выпивал в эти дни. Было дело... Но что было, то прошло, и отныне все будет иначе. Я письмо напишу. Жене. Твоей матери, сын.

– Мы из-за этого письма задерживаться не станем.

– У меня и в мыслях не было вас задерживать.

– Мы здесь вволю распотешились, - сказала девушка.

Тимофей усмехнулся:

– Под конец даже маленько подустали от собственной необузданности.

– А теперь, получается, - Елизавета Федоровна нехорошо взглянула на отца и сына, - и такой хрени, как соленый огурчик, ни от кого не добьешься.

– Вы свое дело сделали, - сказал Иван Петрович, - вы зарядили меня положительной энергией. Надолго хватит! А так-то, если разобраться, у вас своя жизнь, в которую у меня нет ни права, ни желания вмешиваться.

А, подумала Елизавета Федоровна, старичок-то, похоже, похитил у нас частицу божественного огня. Унес искорку.