С крыльца послышались голоса, скрип промерзших половиц. В комнату вошли Федор Никанорович и Николай Епифанович, оба в черных валенках. Поздоровавшись, Лонин подошел к люльке и осторожно приподнял край одеяльца.

— Черноволосый, весь в мать, — улыбнулся он. — Хотя, впрочем, вы оба что цыгане…

— Цвет волос может измениться, — Палага взяла на руки младенца, который удивленно таращил круглые глазенки. — У Пекки волосы были белые-белые, а теперь вон какие черные…

Палага передала ребенка отцу и пошла ставить самовар. Ей было приятно, что председатель ревкома запросто зашел к ним.

— А как тебя зовут? — спросил Лонин и пощекотал ребенка под подбородком.

— Еще не крестили, — отозвалась из кухни Палага.

— Не крестили и не будем, — улыбнулся Федор Никанорович, качая ребенка на руках. — Мы попов не признаем, верно, сынок?

— Да как же без попа-то крестить? — встревоженно спросила Палага.

— Тимоха без попа крестил свою дочь, — засмеялся Федор Никанорович. — Мы тоже обойдемся без него. Николая Епифановича попросим в крестные…

Лонин, улыбаясь, кивнул головой и подумал, что если и дальше так пойдет, то скоро ему и делами некогда будет заниматься из-за этих крестин. Вот уже второй раз за короткое время его просят стать крестным отцом, а в дальнейшем, видимо, желающих крестить без попа будет все больше и больше — дети-то рождаются всегда, даже во время революции.

— Сереженькой мы его зовем, — сказала Палага. В душе она твердо решила, что рано или поздно своего ребенка она все равно окрестит.

А Сережа, ничуть не печалясь о том, будут его крестить или нет, размахивал ручонками, лежа на коленях у отца.

Палага внесла самовар и начала разливать чай.

— Николай Епифанович, а у тебя дети есть? — вдруг спросила она. — Ты никогда не рассказываешь о них.

Николай Епифанович расстегнул ворот косоворотки, словно ему вдруг стало душно. Дети? Есть ли у него дети?

— У крестного отца всегда есть дети, — улыбнулся он, слегка нажав пальцем на маленький носик Сережи, и обратился к Пекке: — Не слышал, как там Машев? Не поправился?

В Кеми было покушение: стреляли в Машева.

— Говорят, уже дома.

— Стрелявшего, конечно, не поймали?

— Не слышал.

— Да вряд ли услышишь, пока асессор Алышев будет сидеть в ревкоме, — усмехнулся Лонин, нахмурив сросшиеся на переносице седеющие брови.

Все молчали.

Палага взяла ребенка и начала кормить его грудью.

— Видно, еще долго нам в ревкоме дрожать от холода, — пошутил Лонин.

— Ничего. Скоро мы с Сереженькой придем, крестному натопим контору, — говорила Палага. — Мы работы не боимся, нам любая работа нипочем.

Взглянув на часы, Лонин встал.

— Нам пора. Народ, наверно, уже собирается. Ты говорил с людьми насчет субботника?

— Говорил. Только боюсь, мало кто придет, — поморщился Соболев. — Надо бы еще раз обойти.

— Ну, Сереженька, расти большой.

Лонин попрощался и ушел.

Когда он вышел, Палага сказала мужу:

— Любит он детей, а своих нет. Ты заметил, он даже в лице переменился, когда я спросила. Что-то у него неладно на душе.

Соболев взял с вешалки полушубок и тоже ушел. Сказал, что на станцию. Палага убрала со стола и начала гладить белье Пекки, которое уже успела выстирать и высушить. Пекка стал опять мастерить стульчик. Оба работали молча. Только изредка Палага что-то спрашивала и Пекка односложно отвечал. Потом Палага накормила брата обедом, и Пекка, захватив завернутое в газету чистое белье, отправился на станцию.

До поезда оставался еще целый час, но на перроне было полно людей. В глаза бросались продрогшие, одетые в лохмотья беспризорники-мальчишки, воровато озирающиеся мешочники… Были на станции и какие-то хорошо одетые праздные зеваки.

— А им плевать, пусть дорога хоть совсем останется без топлива, — ворчал какой-то чиновник в железнодорожной фуражке с кокардой, поглядывая на дровяной склад, где рабочие лесозавода грузили в вагоны двухметровые круглые чурки. — Все топливо в красный Петроград отправят.

— Это все Лонин, — заметил красномордый, пропахший рыбой здоровяк.

— Уже и по воскресеньям людям не дает отдохнуть, тоже мне комиссар…

— А в Питере комиссары, говорят, всех на физическую работу погнали. Даже попов.

— Неужели и попов?

Пекка решил сбегать к Соболеву. Он нашел Федора Никаноровича на складе.

Рабочий, кативший мимо них толстенную обледенелую чурку, крикнул Соболеву:

— Эй, директор! Подсоби!

Соболева недавно выбрали председателем завкома лесозавода. После того как Стюарт сбежал, завком стал заправлять всеми делами на заводе. Поэтому Соболева и прозвали директором.