Шрифт:
Второклассники затаили дыхание, ожидая, как директор будет говорить спасибо. Они понимали, что такое важное спасибо, к тому же звероводческое, сказать непросто.
И директор, как видно, чувствовал, что надо это сделать помощнее. Он набрал в грудь воздуху и сказал изо всех сил:
— Спасибо!
Потряс Верину руку и так крепко хлопнул ее по спине, будто хотел сшибить гору, навалившуюся на плечи.
— Пожалуйста, — тихо ответила Вера.
И тут директор Некрасов снял вдруг свою пыжиковую шапку да и нахлобучил ее прямо на голову директору Губернаторову.
— На память! — сказал директор Некрасов.
Директор Губернаторов побелел. Не родилось еще на земле человека, которому позволил бы директор Губернаторов нахлобучивать себе шапку на голову. Но директор Некрасов тоже был директор, а шапка была все-таки пыжиковой, поэтому директор Губернаторов пожал некрасовскую руку и сказал:
— Что вы! Что вы! Зачем это? А как же вы?!
— Не беспокойтесь, — улыбаясь, сказал директор Некрасов и подмигнул своему шоферу.
Шофер мигом понял начальника, подмигнул в ответ и залез в машину. Там он пошарил под сиденьем, торжественно нажал на гудок и выскочил на улицу с новою пыжиковой шапкой в руках. Некрасов принял ее из рук шофера и сам себе возложил на голову.
Две золотом сияющие пыжиковые шапки зажглись на школьном крыльце. Большие и пушистые, как стога сена, они ослепляли второклассников, и только лишь хвост Наполеона мог сравняться с ними в пышности и величавой красоте.
А у Веры на душе было очень плохо.
Гора наваливалась, давила, давила, выдавила из глаз две слезинки. Вере было очень жалко себя и Наполеона. Мир помутнел, пропали лица второклассников, растаял директор Некрасов.
Чтоб не расплакаться, Вера сжала зубы и стала глядеть на одинокую ковылкинскую сосну, подпирающую небо. Но вот сосна покосилась набок, стала понемногу расплываться и слилась наконец с ковылкинским серым небом.
Поздний вечер в деревне Ковылкино
Очень уж рано темнеет осенью в деревне Ковылкино.
Черные дома, крылатые сараи вбирают дневной свет и прячут его на чердак до завтра. Из погребов выползают сумерки, но так они коротки, что не успеешь посумерничать — приходит вечер.
С темнотою тихо становится в деревне. В иных окнах горит свет, а в остальных темно, там уж легли спать, там уже ночь. Сегодня ночь задержалась. Во всей деревне горел свет, хлопали двери, скрипел колодец. Мамаши и хозяйки месили тесто, рубили лук и капусту для пирожков.
Фрол Ноздрачев затеял резать свинью, вынес на двор лампочку в сто свечей, и огромная его тень легла на соседние дома, шевелилась на крышах и стенах ковылкинских сараев.
Мамаша Меринова хлопотала весь вечер, гоняла плотника то в погреб, то на колодец, а Вера крутила мясорубку, готовила начинку для кулебяки. Начинки получался полный таз.
— Дома хозяева? — послышалось с порога.
— Дома, дома! — закричал плотник.
— Здравствуйте, добрый вечер, — говорил Павел Сергеевич, входя в избу. — Не помешал?
— А вот мы с Павлом Сергеичем грибочки попробуем, — обрадовался плотник.
Мамаша отложила пока месить тесто, вытащила кой-какие грибочки, скорей всего волвяночки.
— Вера-то наша прямо герой, — улыбаясь, рассказывал Павел Сергеевич. — О ней только и разговору: Наполеона поймала. Ей премию дадут.
— А мы на ту премию тесу купим, — радовался плотник. — Крышу перекрывать.
— Да что ты сегодня какая вареная! — недовольно сказала Клавдия Ефимовна. — Что молчишь?
Вера улыбнулась Павлу Сергеевичу, но никак не знала, что сказать.
— Где ж ты его поймала?
— Он у Пальмы был.
— Вишь ты, — засмеялся плотник. — К Пальме присуседился.
Взрослые о чем-то смеялись, хвалили грибы, а Вера крутила мясорубку. Плохие мысли лезли ей в голову. Вера гнала их от себя, так гнала, что все выгнала и ни одной мысли в голове не осталось — ни хорошей, ни плохой.
— Надо нам пельмени лепить, — говорил в этот момент слесарь Серпокрылов. — Ты слепишь сто штук, и я сто штук, а тогда и спать ляжем.
— Давай кто быстрей, — сказал дошкольник.
— Давай, — согласился слесарь, стаканом нарезая кружочки из теста.
Дошкольник схватил тестяной кружочек, чайной ложкой положил начинки и мигом скрутил залихватский пельмень.
— Один — ноль!
— Один — один! — возразил слесарь.
Пельмени посыпались как из мешка. Они ложились в ряд на доске, присыпанной мукою. Иные получались кривы, другие великоваты, но все были живые, веселые пельмени, серпокрыловские.
— Отстаешь, отстаешь, — разжигал слесарь. — Э, да у тебя начинка вываливается!