О своем легкомыслии я жалею лишь когда сбитая с ног и придавленная тяжелым телом, едва ли не с головой погружаюсь в сугроб. Ледяной снег засыпает глаза, попадает в рот, растекаясь холодными ручейками по щекам, больно жалящими кожу. Я упираюсь ладонями предположительно в грудь толкнувшего меня идиота, но это столь же бесполезно, как пытаться столкнуть с себя грузовик.

– Не дергайся. Я собираюсь закопать тебя в снег и наконец-то избавиться от мучений, - я резко замираю, узнав твой голос и пытаясь определить серьезно ли ты говоришь. Лишь спустя несколько мгновений ты избавляешь меня от тяжести своего тела и перекатываешься в сторону. Я медленно сажусь, ладонями пытаюсь вытереть лицо, абсолютно мокрое от снега, в тоже время придумывая, что бы такого сказать в свое оправдание. И почему я не подумала об этом раньше?

Я бросаю на тебя короткий взгляд, но ты не кажешься разозленным впервые за три последних месяца. Ты сидишь просто на снегу, рассматривая редкие вспышки звезд, виднеющиеся сквозь покрывало тяжелых облаков.

– Я… Извини, что… - Разрозненные слова все не хотят складываться в осмысленные фразы, и я чувствую себя косноязычной дурочкой, не способной произнести ничего вменяемого.

– Неужели случай в Париже не научил тебя ничему? Ты не могла подождать еще один день? Впрочем, это неважно. Как тебе Лондон?
– Ты кажешься очень задумчивым, и я не понимаю, чего мне ожидать: помилования или все же наказания.

– Красивый. Очень. И… прости. Я не должна была идти сама. Я понимаю.
– Только после этих моих слов ты наконец-то смотришь на меня, медленно стираешь с моей щеки то ли слезинку, то ли растаявшую снежинку. Мы, наверное, странно смотрится: сидящие в парке, в нескольких метрах от дорожки, просто в снегу, еще и покрытые снежной пургой, как два огромных ванильных мороженых.

– Пойдем домой? Тут, конечно, красиво, но если говорить честно, то еще минута, и я навеки примерзну здесь, - ты улыбаешься, легко поднимаешься на ноги и помогаешь мне подняться и отряхнуть снег.

***

– Странно… - Слово само срывается с моего языка, когда мы сидим на диване в библиотеке. Наши ноги укрыты клетчатым шотландским пледом, я сжимаю в ладонях чашку с горячим шоколадом, вдыхая сладкий аромат. В твоих руках стакан с бурбоном, и ты внимательно рассматриваешь языки пламени, которые причудливо переливаются амарантовыми, карминово-красными и нефритовыми оттенками.

– Что странно?
– Спрашиваешь ты, отрываясь от созерцания огня и переводя на меня взгляд.

– Ты странный. Слишком разный. Слишком непонятный. Мне сложно с тобой, Клаус. Никогда не знаешь, что ты сделаешь в следующее мгновение.
– Возможно, я пожалею об этом странном приступе откровенности, но сейчас мне не хочется думать об этом.

– А я ведь не говорил, что будет легко. Хочешь правду? Мне неинтересно внушать тебе. Ты теряешь всю привлекательность, живость, которые делают тебя особенной. И я хочу сказать тебе… - Стук в дверь столь неуместен, что я только зло шиплю ругательства себе под нос. За все время ты еще ни разу не был со мной столь искренен, и это вмешательство разрушило возможно последнюю мою возможность узнать тебя лучше.

– Входите, - ты поднимаешься на ноги и вопросительно смотришь на вошедшего Джеймса.

– У вас посетители. Мисс…

– Я не думаю, что нуждаюсь в представлении.
– Эта фраза принадлежит миниатюрной брюнетке, по-хозяйски вошедшей в библиотеку и продолжившей свою речь уже по обращению к тебе: - Я не могу поверить, что ты здесь уже неделю, а так и не соизволил пригласить меня, Ник. Я была очень терпелива, но и мое терпение подошло к концу. И вот я здесь.

– Элизабет, ну, конечно, я бы тебя пригласил, если бы была такая возможность и потребность. Но так как сейчас это неуместно… - Ты явно недоволен ее присутствием, хотя и не переходишь граней вежливости.

– Ник, не будь занудой. Будет весело. Уж я-то тебе обещаю. Или у тебя есть серьезная причина, по которой мы не можем устроить маленькое, кровавое пиршество?
– В тот момент ты смотришь на меня, и я отчаянно шепчу одно-единственное слово “пожалуйста”. Только не сейчас, когда, возможно, я снова смогу вернуть твое доверие. Не сейчас, когда ты приоткрыл завесу над теми чертами твоего характера, которые никогда не показывал мне прежде. Не сейчас, когда я наконец-то приняла решение стать для тебя настоящим другом. Не разрушай всё…

========== Глава 14. Хрупкое счастье ==========

Просыпаюсь я на рассвете, укутанная в теплый кокон пуховых одеял. Камин давно погас, зияя черной пастью обуглившихся дров, поэтому я только сильнее обнимаю подушку, пытаясь вернуться в блаженную теплоту и умиротворение сна. Серо-голубое небо только недавно прояснилось, и сейчас полыхает малахитовыми, алыми и вишневыми всполохами где-то на горизонте, где встает холодное, но такое огненно-яркое зимнее солнце. Я была бы абсолютно счастлива пролежать так целый день, следя за перемещением и изменением оттенков солнечного диска и небом, то лазурно-синим, то темно-серым, просыпающимся на землю мириадом многогранных снежинок. Но было одно но, которое разрушало идиллию рассветного спокойствия. Этим обстоятельством было раздражающее, оглушительно громкое звучание какой-то древней песни “Spice girls”, из-за которой даже толстые стены вибрировали мелкой дрожью. И это в шесть утра…