В эту лунную ночь перед лицом неизвестности и смерти Варвара осознала, что Динко так же одинок, как и она, что и его терзают противоречия. Суровый закон партии лишил его места, подобающего его способностям. Вот чем объяснялись его холодность, его замкнутость, его неприветливость. Этому удивительному, великолепному человеку жизнь отказала в любви и успехе. И, поняв это, Варвара полюбила его еще больше.

Все это пронеслось в ее голове за мгновение, после того, как она ответила, зачем пришла к нему. А он держал себя так, как она и ожидала: даже при лунном свете было видно, что он нахмурился.

– Тебе хорошо и у Мичкина… – ответил он, подумав, что ей страшно. – Его люди охраняют шоссе и, вероятно, не будут драться.

Но она сказала:

– Я хочу быть там, где сражаются… Я хочу быть с тобой.

Они шли рядом и говорили так тихо, что едва слышали собственные слова. Динко шагал медленно, как тяжеловооруженный гладиатор, выходящий на арену, а Варвара семенила легко и быстро. Ее бесцветное, увядшее лицо похорошело от волнения.

Динко усмехнулся и сказал рассеянно, думая о чем-то другом:

– Значит, ты решила быть храброй!..

А потом окинул напряженным, острым взглядом одинокий холм, возвышавшийся над равниной, па котором немцы могли установить секретный пост. Оттуда можно было ожидать первого выстрела. Но холм был довольно далеко от станции, и Динко успокоился, только подал знак своим людям ускорить шаг. И тут он вспомнил о Варваре.

– Ты можешь проявить себя и в группе Мичкина, если немцам придет подкрепление из Пороя.

В голосе его прозвучала легкая насмешка, которой он столько раз отталкивал Варвару. Но сейчас эту насмешливость захлестнула ее ликующая, самоотверженная любовь, подавляющая бунт гордости.

Она сказала:

– Нет… Я просто хочу быть с тобой… Я буду драться, буду стрелять…

Голос его снова стал язвительным.

– Вот как? Но ведь обычно ты зарываешься головой в землю и стреляешь в воздух.

– О, не говори так… Сегодня будет совсем иначе… Сегодня я буду биться, как ты, спокойно и смело.

– В самом деле? – Он засмеялся.

– Да, в самом деле! – Голос ее дрожал, он как будто исходил из глубины ее души. – Потому что я люблю тебя…

Он не услышал ее. Глаза его, горящие, как у тигра, который подстерегает добычу, снова обежали всю равнину. Одинокий холм безмолвствовал, но метрах в двухстах от него угрожающе темнела тень оливы – оттуда тоже мог грянуть выстрел. Если это произойдет, внезапность нападения – одна из основных предпосылок успеха – окажется сорванной. Около полминуты Динко шел, пристально всматриваясь в оливу, не видя и не слыша Варвары. Но прошло еще полминуты, и он опять успокоился. Немецкого секрета под деревом не было.

– Что ты сказала? – спросил он.

А Варвара с лихорадочной страстностью шептала ему о своей любви.

– Я знаю… Это совершенно безнадежно… недопустимо… Я некрасива, немолода, а ты во цвете лет… но то. что я чувствую, наполняет мою жизнь смыслом… делает меня лучше… вселяет в меня смелость… Понимаешь?… Это поможет мне умереть за партию без страданий… без сожаления о том, что я что-то упустила в жизни…

Он слушал ее, пораженный. Но вскоре подумал сурово: «Сумасшедшая!» И это заставило его спросить с неожиданной грубостью:

– Чего тебе от меня нужно?

– О, не говори так!.. – взмолилась Варвара. – Мне ничего не нужно… ничего… Только быть вместе с тобой в бою… Бой будет тяжелый…

– Глупости болтаешь!.. – Ее сдавленный голос раздражал Динко. – Немедленно вернись в группу Мичкина.

– Не могу, – с горечью произнесла Варвара. – Ты не должен так говорить со мной… Ты не имеешь права ненавидеть меня, ведь я ничего у тебя не прошу.

Динко вдруг вспомнил Ирину и подумал: какой мучительной иногда бывает любовь! Потом он опять окинул взглядом равнину и перестал слушать Варвару, потому что ни на мгновенье, даже когда отвечал ей, его не покидало высокое чувство ответственности за товарищей, которые с минуты на минуту должны были вступить в бой. Но залитая лунным светом равнина все так же безмолвна и спокойна: как ни подозрительны были ее тени, не грянуло ни одного выстрела. Партизаны шагали к станции длинной вереницей призраков. Группа Мичкина быстро удалялась к шоссе, которое огибало южный склон холма, а где-то справа исчезла группа, возглавляемая Шишко. Так!.. Исходные позиции занимаются благополучно, подумал Динко. Немцы пока ничего не подозревают. Динко вздохнул с облегчением и снова вспомнил о маленькой женщине, что шла рядом с ним. Он услышал ее голос, теперь скорбный и жалобный.

– Неужели я настолько противна?… Неужели ты даже не можешь терпеть меня около себя?

Он подумал с досадой: «Эта женщина окончательно помешалась». Потом спохватился, что перед боем не следует ее огорчать, и сказал мягко:

– Откуда у тебя такие мысли?… Я тебя уважаю и ценю… Но сейчас ты должна вернуться в группу Мичкина.

– Не вернусь, – упорствовала Варвара.

Динко разозлился и закричал в сердцах:

– В таком случае я тебе приказываю!.. Немедленно к Мичкину!..

Она посмотрела на него удивленно и печально и, не сказав ни слова, побежала догонять подразделение Мичкина, которое уже скрывалось за холмом. Она бежала, и скатка ее одеяла, веревкой привязанная к плечам, болталась у нее за спиной. Динко посмотрел ей вслед и вспомнил день, когда она впервые пришла в лагерь – нелепый никелированный револьвер-игрушка, как часы, висел у нее на шее. Она мужественно выносила голод, холод, лишения, нечеловеческие испытания и, как и все партизаны, жила между жизнью и смертью. И как любого из них, сегодня ее могли убить. А когда Динко все это осознал, он подумал сочувственно и покаянно: «Бедная женщина!» И тотчас же забыл о ней.