– Прошу вас! – сказал Малони, передавая трубку Костову, после того как связался с его квартирой в Кавалле. – Говорите по-немецки и только про больного.

Эксперт взял трубку в надежде услышать голос Ирины, но вместо нее ответил Виктор Ефимович. Он сказал, что госпожи нет дома и что, обеспокоенная болезнью мужа, она намеревается завтра же выехать в Салоники. Аликс чувствует себя все так же, а в городе в общем спокойно. Некоторые чиновники упаковали свое имущество и на грузовиках отправили его в Болгарию. Виктор Ефимович не забыл также спросить, хватит ли господам на дорогу того белья, которое он положил в их чемоданы. Тут послышалась ругань какого-то разъяренного немца, и разговор прервался. Костов едва успел сказать, что задержится в Салониках еще на несколько дней.

Когда они вышли на улицу, солнце уже зашло. На западе стлался прозрачный сиреневый туман, а в небе носились чайки. У мола зловеще чернели обломки парохода, разбитого во время бомбежки.

– Куда вы теперь? – спросил итальянец.

– Хочу пройтись по магазинам… Надо купить кое-какие мелочи. Вам не приходилось видеть в магазинах куклы?

– Нет, не знаю… Не обращал внимания. – Малони закурил и презрительно усмехнулся: – А на что вам куклы?

– Хочу привезти подарок одной больной девочке.

Но итальянец уже думал о другом и не услышал ответа.

– Вы будете хлопотать об освобождении Кондояниса? – спросил он.

– Об этом, наверное, позаботятся его люди в Афинах.

– Им это не удастся. – Малони вдруг занервничал. – Послушайте, необходимо действовать… Уговорите его людей предложить что-нибудь здесь, на месте! Или, может быть, этой проклятой Дитрих, которая сейчас в Афинах! Вы меня понимаете?

– Не совсем. – Эксперт искусно прикинулся простачком.

– Освобождения Кондояниса необходимо добиваться на месте, – пояснил итальянец. – Надо предложить взятку.

Голос его стал совсем тихим.

– Взятку? – Эксперт тоже заговорил шепотом. – Но ведь это же гестапо.

– Ну и что же, что гестапо? – возразил Малони еле слышно. – Сейчас они заботятся лишь о своих шкурах да о том, чтобы запастись иностранной валютой. Только об этом, и ни о чем больше!

Костов рассмеялся горьким смехом. В начале войны фон Гайер чуть было не заразил его своими идеями о сверхчеловеке и воплощении немецкого духа. Л теперь сверхчеловеки трусили, словно карманники, и охотились за взятками через посредство своих агентов. Малони тоже засмеялся, но холодно и бездушно.

– Таково положение! – цинично добавил он. – Думайте обо мне, что хотите, но я больше вас заинтересован в сделке с Кондоянисом.

Расставшись с Малони, Костов пошел к нотариусу. Он хотел обсудить с ним предложение итальянца и узнать, куплены ли вещи, которые он просил достать для Аликс. Нотариуса не оказалось дома. Вместо него вышла его жена – пожилая опрятная гречанка. Предупрежденная мужем, она ожидала прихода эксперта и пригласила его войти. Немного поколебавшись, Костов рассказал ей о своем разговоре с Малони. Гречанка перепугалась.

– Это очень опасно! – сказала она. – Вы понятия не имеете, что такое гестапо. Может быть, это уловка, чтоб взять моего мужа в заложники. Нет, с ними лучше не связываться!

Эксперт успокоил ее, сказав, что люди Кондояниса сами сделают предложение немцам. Затем она показала ему вещи, которые купила для Аликс. Костов дал ей за них несколько золотых монет. Гречанка с карандашом в руке сделала точный подсчет и вернула одну лиру и несколько миллионов драхм. Костов поблагодарил ее. Приближался полицейский час, а нотариуса все еще не было, поэтому Костов ушел, пообещав зайти на следующий день.

Возвращаясь в гостиницу, он не встретил на улице ни одного болгарина в военной форме. Греческий говор, некогда приятный ему и почти родной, теперь казался чуждым. Каски и физиономии немцев отпугивали своей угрюмой холодностью. Торговцы торопливо спускали железные шторы витрин. Надвигалась враждебная и тревожная ночь, которая грозила непрошеным гостям выстрелами из засады. Костов пожалел, что сообщил Ирине о болезни Бориса. Ведь она собиралась тронуться в опасный путь не из привязанности к мужу, а понукаемая каким-то рассудочным, показным чувством долга, которое еще хранила под оболочкой себялюбия. Эксперт решил еще раз связаться с ней но телефону и отговорить ее от поездки.

Перед гостиницей тоже не оказалось часового, так как солдаты, которые несли караульную службу, перебрались из соседнего здания в интендантство. Но в вестибюле у лестницы сидели мобилизованный священник, подпоручик – комендант гостиницы и еще какой-то прапорщик с орденами на груди. Вид у всех был унылый. На столе у замусоленной книги, в которую комендант записывал имена постояльцев, стояла бутылка ракии. Костов тяжело опустился на клеенчатый диван перед столом. Он боялся оказаться на улице после полицейского часа, а потому очень торопился, и это вызвало у него легкий приступ грудной жабы. Он положил под язык таблетку нитроглицерина и спросил устало: