– Это тропическая малярия, – озабоченно промолвила Кристалло.

– Почему ты так думаешь?

– Обыкновенная не трясет так сильно.

Костов торопливо накинул пиджак и бросил тревожно:

– Пойду за врачом!

Только сейчас, сбегая по деревянной лесенке, он вспомнил, что обещал Ирине и фон Гайеру пообедать с ними вместе в таверне Аристидеса у пристани.

Он быстро прошел по сонным уличкам на пристань и увидел своих спутников за столом под сенью раскидистой чинары. Они уже заканчивали обед, раздосадованные, а может быть довольные, отсутствием Костова. На столе стояли тарелки с сардинами и телятиной. Вдобавок Аристидес приготовил гарнир в греческом вкусе и рыбные деликатесы. Ирина и фон Гайер уже начали вторую бутылку вина и потому были в приподнятом настроении. За соседним столиком сдержанно и чинно обедали немецкие матросы с катера. Глаза у Ирины искрились от крепкого вина, а слегка раскрасневшийся фон Гайер уже думал о том, как они уйдут в прохладную, хоть и не особенно опрятную гостиницу. Костова они встретили смехом и шутливыми намеками по адресу Кристалле, но он пропустил все это мимо ушей и, наклонившись к Ирине, тихо сказал ей:

– Я прошу вас пойти осмотреть одного греческого ребенка.

Ирина поморщилась и спросила с досадой:

– Какого еще ребенка?

– Одного больного и голодного ребенка.

– Сейчас не могу, – ответила она. – Жарко.

Эксперт понял, что она опьянела. Ей, как и фон Гайеру. хотелось скорее добраться до прохладною номера в гостинице.

– Я очень прошу вас! – настаивал Костов.

– Опять филантропия! – Она с раздражением взглянула на него. – Удивительно, откуда у вас берется эта нелепая чувствительность?

Когда-то долг врача был для нее превыше всего, и она вставала по первому зову, но сейчас ее сковала тягучая лень. Ей не хотелось сдвинуться с места даже ради больного ребенка. Она сделала гримасу, которая показалась Костову омерзительной. В этой гримасе скучающей красивой женщины отразилось все, что яд «Никотианы» двенадцать лет откладывал в ее душе: эгоизм светской дамы, холодность бездетной жены и презрение сытого к состраданию и милосердию.

– Разве тут нет других врачей?

– Есть, наверное, – удрученно ответил эксперт. – Пойду поищу.

Он выпрямился с озабоченным лицом, но даже не рассердился. Мысль об Аликс завладела всем его существом. Он рассеянно кивнул фон Гайеру и отошел от столика, решив узнать адрес какого-нибудь врача в уездном управлении. Ирина почувствовала, что поступила нехорошо. Ведь Костов только ради нее принял на себя унизительную роль ширмы.

– Подождите! – крикнула она ему вслед. – Я пойду с вамп.

Потом взглянула на фон Гайера, словно желая сказать: «Надо же потешить этого чудака… Ведь он ради нашей репутации поехал на остров». Не выпуская трубки изо рта, немец кивнул ей, окутанный клубами табачного дыма. А Ирина заметила, что лицо его обрюзгло и лоснится от пота.

Эксперт вернулся к столику.

– Уж не собираетесь ли вы усыновить этого ребенка? – насмешливо спросил его фон Гайер.

Костов ответил серьезно:

– Да, если выживет.

Немец усмехнулся. Он решил, что эксперт шутит.

По дороге Костов стал рассказывать Ирине об Аликс. Она слушала его рассеянно, подавленная неприятною мыслью о том, что на острове негде принять ванну. Единственной возможностью было под вечер выкупаться в море, но от морской воды на теле остается налет соли и кожа портится. Ирина была зла и на остров и на греков. И вдруг она заметила, что Костов умолк. Эксперт понял, что она его не слушает, и молча шагал, понурив голову. Но он не возмущался ее эгоизмом, холодностью и бездушием. Чувства, волновавшие его сейчас, были выше мелочного желания укорить Ирину. Он думал только об Аликс.

Навстречу но улице гнали стадо коз, которые подняли облако ныли. Стадо прошло мимо, и густая пыль осела на платье, лицо и волосы Ирины. Тогда она снова вспомнила, что в гостинице нет ванны, и решила излить гнев на Костова.

– Вам не кажется, что вы смешны? – спросила она.

– Что тут смешного?

– Да вся эта история! Вы себя компрометируете. Найдутся люди, которые бог знает что могут подумать.

Костов понял, что она сама из таких людей, но и на этот раз не рассердился, а только произнес с грустью:

– Аликс совсем маленькая… Я всегда любил детей… Вы не понимаете… вы никогда не поймете, что у меня на душе.

Он говорил медленно, глухим голосом, не поднимая головы и словно обращаясь к самому себе. Шел он не разбирая дороги, и его белые легкие туфли зарывались в пыль; пыль взлетала тучей и набивалась в отвороты брюк. Шелковая рубашка некрасиво облепила его вспотевшую грудь, волосы были всклокочены, а ввалившиеся глаза уставились в одну точку, словно в забытьи. Неужели это Костов?… Всего три часа назад этот пожилой человек был образцом изысканности и приходил в ужас, увидев пятнышко или смятую складку на своем костюме. Ирине в превращении Костова почудилось что-то надрывное. Она подумала, что это вовсе не нравственный перелом, а просто начало старческого слабоумия. Но, поразмыслив, решила, что ее предположение только медицинская схема.

Когда они пришли к Кристалло, Аликс стало немного лучше, приступ лихорадки прошел, по она лежала сердитая и в слезах. Возле нее со стаканом воды в руке сидела гречанка и старалась ее успокоить, подыскивая нежные, материнские слова, которые ей раньше никогда не приходилось говорить. Страдания девочки так растрогали Кристалло, что она решилась дать больной хинина из своего запаса, а это было драгоценное лекарство, которое болгары продавали на черном рынке в обмен на анетол, золотые лиры и шелковые ткани. Но хинин был в порошках, каким его обычно давали военные врачи солдатам, симулирующим малярию, а Кристалло не догадалась хотя бы завернуть порошок в папиросную бумажку. Девочка обливалась потом и жалобно повторяла упавшим голосом: