Не хочу вспоминать. Тошно, мерзко и противно. Я и тогда это все радостно забыл, стоило только осознать, что перед крысой открываются другие перспективы. Пусть ненамного более радужные. Но все-таки я не подох в сточной канаве, у меня была работа. Содержание не ахти, но зато жрать не надо, по нужде тоже, а об остальном заботятся техники. Красота.

Поняв, что я адекватно соображаю, персонал со мной заговорил. Как зовут, сколько лет, как себя чувствую и прочая ерунда. Они все время что-то там у себя измеряли, записывали и перешептывались, а мне смешно было. Зачем шептать, когда я все равно все слышу? Проверка, что ли, такая? Никаких умных слов я тогда не знал. Глаза есть - ладушки, уши есть - прекрасно. Вот голоса не дали, сказали - не положено, и это было обидно. Приходилось отвечать им через какое-то мудреное устройство, на экран которого словами выводились мои мысли. Проверили они всё, что хотели, сказали, что отключат, и это на сон похоже. Поверил.

Дурак.

Это не сон. Это как удар в морду после литра спирта.

Что попал я не в райские кущи, а в конкретную задницу, понял гораздо позже. Когда после милых разговорчиков с персоналом, оказавшихся тестами, в мою лабораторию явился майор Кантер. Аж целый майор! Честь какая. Бросьте, неужели я такая важная персона?

С первого же взгляда мне захотелось его уполовинить... Та ещё сволочь, мы таких гадёнышей если встречали - разбирались быстро, ножом по горлу и все дела. Гад. До сих пор как вспомню его имя, так загривок дыбом. Стоит эта холеная морда, на меня снизу вверх пялится, улыбочка елейная. Мне нехорошо стало, в мыслях поскакала какая-то канитель про «сердечную активность» и что-то там ещё непонятное.

– Ты тут слишком умный, говорят?
– без прелюдий и вроде бы даже по-свойски начал майор.

«Ну, я» - отвечаю. А он:

– А ты знаешь, что мы обычно с такими умными делаем? Или мозги кастрируем, или в утиль отправляем. Потому как железякам вроде тебя много думать вредно.

Я бы сказал, что похолодел, потому как при этих словах мне стало совсем стремно, но холода никакого не было. Только внезапно свалившаяся на мою голову удача как-то резко закончилась. И я ещё раз убедился, что ей, как девке на шоссе, верить нельзя. А ведь ничем хорошим попадание в закрытую лабораторию закончиться не может, шланг мне в задницу!

Как знал, зараза эдакая, с чего надо разговор начинать. Предложений ноль. Зато запугиваний хватило, чтоб привлечь всё мое внимание. А я и повелся сразу на угрозы. Идиот, что ещё скажешь. Но деваться-то было некуда.

«За что?! Я же ничего не сделал!»

Майор зашипел, змея-змеей, а я торчу в этой гребаной стойке с блокиратором перед ним, как музейный экспонат, шевельнуться не могу. А раздавить гада хочется. Но ведь и страшно стало. Поймал, зацепил за последний шанс на жизнь. Затянул свой поводок.

– Вот именно, что пока ничего!
– распинался он, довольный эффектом.
– А дай таким как ты умникам подобное оружие, да оставь ещё мозги впридачу - вы же полгалактики разнесете!

«Тогда какого хрена вы меня подобрали?!
– не выдержав, возмутился я. Ведь логика, куда ни плюнь - кривая!
– Оставили бы подыхать, и вся недолга! Нехрен было теребить, если все равно собираетесь отправить на свалку!»

Он что-то сделал рукой у себя в кармане.

И ощущения, если можно так выразиться, вернулись ко мне. Вернее, не ко всему мне. Только к тому куску кристалла, который был мной. Которым был я.

И это было похлеще, чем самая изощренная попытка яйца оторвать... Это было больнее. Во много раз больнее. Кричать было нечем, и кажется, я униженно выл чем-то, способным издавать хоть какой-то звук. Человеческое тело милосердно - оно умеет вырубаться, чтобы не слышать боль. Проц брать таймаут не умеет, Сердце отключить нельзя.

И даже упасть, чтобы скорчиться жалкой кучей страдающего железа, я не мог.

– Что? Приятно?
– с довольной рожей экспериментатора-садиста спросил этот гад.
– А если мы увеличим мощность?

Звук это был, или какое-то их там долбаное излучение - я не знаю. Но в следующие минуты я, как никогда в своей дрянной жизни, мечтал сдохнуть. И когда кошмар, наконец, закончился, я мог лишь тихо скулить внутри своего камня. Полчаса, а может и больше, ко мне даже никто не подходил. И только когда я снова стал понимать то, что слышу, Кантер заговорил со мной.

– А теперь слушай сюда, умник. Помни, на каком крючке ты сидишь. И знай, что если будешь выпендриваться, то быстрой отключки ты не получишь. Руки у нас длинные, а система надежная. Шаг влево, шаг вправо - последует наказание. А потом, возможно, мозги урежем и будешь летать дальше. Зря что ли денег вложили.

«Зачем?!»

Майор понял вопрос правильно.

– Потому что кто-то должен разумно управлять остальным безмозглым скопищем. А если будете хорошо работать - получите поблажки.

Так я и стал выставочным экспонатом на поводке. Образцовым, мать его так, полиморфом с «выслугой за боевые вылеты», цирковой собачкой, пляшущей, когда прикажут. Мне даже - какая честь!
– оставили имя, превратив его в кличку. Тоже якобы в качестве привилегии.

Наверное, им было плевать на то, что они сеют в нас ненависть. Они крепко держали нас, и были полностью уверены в собственной безнаказанности. Ведь когда пропадает почти всё, что когда-то делало тебя человеком, страх боли становится вдвойне надёжной привязью. И ведь я добровольно впрыгнул в этот ошейник после того разговора. Надеяться вернуться обратно в тело было глупо, но хотелось хоть как-нибудь жить. Пусть выполнять пока их указания, избегать боли, но думать, жить, осознавать! Правда, до сих пор я гадаю, почему именно я ему сдался говорящим и думающим. Подфортило мне так знатно, или я чем-то был ему медом намазан? Вот уж без понятия. Всякую мысль о возможности неповиновения приходилось держать так глубоко при себе, чтобы даже тени её не проскользнуло на мониторах. Всякое ворчание или несогласие - тем более.