– Ваши… предложения! – повторил комиссар. Ему едва удалось придать своему лицу выражение серьезности, которое больше соответствовало престижу и власти.

Он колотил по пульту маленьким опталиевым молоточком.

– Десять тысяч! – прокричал другой голос.

Комиссар решил, что цена вполне подходит. Он издал пронзительный вопль и поднял молоточек над пультом. Он опустит его только после окончания торгов.

– Двадцать тысяч! – предложил буржуа в черном одеянии, усыпанном драгоценными камнями. Он впал в экстаз от красоты Афикит.

Ей было трудно убедить себя в том, что торгуются за нее. Ее застывший взгляд несколько раз останавливался на мужчине в белом, сидящем вблизи сцены вместе с лысым толстогубым человеком. Позади них ряд охранников в желтом образовывал ограду цвета соломы.

Лицо человека в белом не было незнакомо Афикит. Оно пряталось где-то в уголках ее памяти. Она сосредоточилась, чтобы вспомнить его имя, но это потребовало таких усилий, что она едва не потеряла сознание.

– Пятьдесят тысяч! – проблеял дряхлый старикан, гнущийся под весом одежды и соседей.

– Шестьдесят тысяч!

Цена росла с головокружительной быстротой. При каждой новой цифре губы Глактуса вздергивались и приподнимали жировые складки, некогда бывшие щеками. Исключительная добыча, эта сиракузянка, которая сама бросилась в пасть волка, а тому пока даже не пришлось отдать за нее даже самую мелкую монету пруджей. Чистый доход, который он не собирался делить ни с кем, а главное, с этим маленьким разбойником Кирахом Хитрецом, предводителем банды загонщиков, чья судьба будет окончательно решена приспешниками торговца на следующий день после торгов.

Афикит вдруг вспомнила: молодой человек в белом был служащим агентства путешествий на Двусезонье. Именно от него она добилась путешествия со скидкой. Несмотря на некоторые изменения – более опрятный вид, глаза, в которых горело новое пламя, волнистые каштановые волосы, чистые и расчесанные, а также гладко выбритые щеки, – она без колебаний узнала его. Удивление даже вывело ее из отупения. Она спросила себя, по какому чрезвычайному стечению обстоятельств он попал в это место и сидел в десяти метрах от клетки, в которой ее выставили. Не от него ли шли волны благожелательности, которые она только что уловила?

Она видела, что он почти неотрывно смотрит на нее, иногда шепчет что-то на ухо соседу и бросает быстрые обеспокоенные взгляды назад. Когда их глаза встретились, он робко улыбнулся ей. И эта улыбка была улыбкой сообщника. Значит, в этом зале он оказался не случайно. У нее появился хоть один союзник, быть может, два, если считать его соседа, если не десять, двадцать или более при учете охранников в желтом. Она уцепилась за эту безумную надежду, как потерпевший крушение в космосе хватается за буй выживания. Она вспомнила, с какой грубостью и презрением обошлась с мелким служащим, утонувшим в мокрой грязи Двусезонья, и испытала упреки совести. Она устала и вновь погрузилась в отупение и забытье.

– Сто тысяч!

– Сто десять!

На этой стадии торгов осталось всего с десяток потенциальных покупателей: буржуа и знать, которые лихорадочно выискивали друг друга в толпе, чтобы исподтишка оценить решительность соперника. Толпа затихла, жадно впитывая их предложения. Торги шли к своей вершине, и зрители боялись нарушить их. По залу пробегали только волны шепота. Комиссару уже не приходилось напрягать голос: его вопли превратились в усталое скрипучее мяуканье. Лучи прожекторов, управляемые мемодиском, пытались поймать торгующихся, но едва они успевали выхватить лицо или поднятую руку, как тут же их перебрасывали в другую сторону, показывая по ходу анонимные ошеломленные лица, пока не отыскивали новую жертву.

– Двести тысяч!

Очарование девушки, даже одетой в эту ужасную рубашку, едва обтягивающую ее формы, вновь захватило Тиксу. Он восхищался ею. От высокомерной богини, свалившейся с неба в его запустелое бюро на Двусезонье, осталась хрупкая женщина с длинными волосами. Освобожденные от хватки облегана, они шелковистыми волнами стекали по ее плечам до поясницы. Такой она ему нравилась больше – хрупкой, оскорбленной, уязвленной в своей гордыне, человечной. Это приниженное эгоистичное чувство позволяло верить, что он может оказаться ей полезным. Он был простым смертным и не видел иной возможности, чтобы войти в ее жизнь и заставить заинтересоваться им.

Отсутствие выражения на лице пленницы вдруг поразило его. Он наклонился к Майтрелли:

– Они ее укололи?

Франсао искоса глянул на него.

– Ты долго соображал! Вирус сейчас в стадии инкубации, – тихо ответил Майтрелли. – Она испытывает попеременно депрессию, приступы лихорадки и прозрения. Эта гора сала Глактус решил избежать любого риска! Мерзавец! Умягчитель требует постоянных инъекций сыворотки. Иначе она умрет через неделю. В любом случае она обречена. Может, протянет пару-тройку месяцев: на сегодня против этой гадости нет лекарства.