Шрифт:
– Ты наша принцесса, – говорю. У капрала такое лицо сделалось, словно он луком подавился.
И тут морковка описалась. Вообще горячо стало. Я даже глаза зажмурил. Стоим, греемся…
Капрал сказал:
– Ну все, пора.
Я глаза открыл, говорю:
– Еще одно. Сейчас я скажу дочери пару слов, а вы все отойдите.
Капрал подумал немного и говорит:
– Ладно.
– Анна-Фредерика! – говорю я громко. Чтобы они разобрали. – Слушай мое завещание…
И перешёл на шепот.
Она слушает и будто все понимает. Как большая. На левой щеке – грязное пятно. Это я рукой задел, когда обнимал.
Потом я девчонку последний раз поцеловал и говорю:
– Мы готовы.
Потому что я не знаю – зачем князь это сделал. Если, конечно, это был он. Его люди. Они не сказали.
С этими всегда так. Забывают представиться. Профессиональная этика. Что-то вроде «кодекса наемного убийцы».
Мне до ямы шагов десять. Или восемь – если не мельчить.
Я огляделся. Один из тех, что надо мной смеялись, у ямы встал и на меч опирается. Другой траву в мешок напихивает. Это чтобы моей голове там помягче было.
– Опять все в последний момент, – говорю, – да?
Капрал дернул щекой:
– И не говори. Оболтусы.
Тут морковка на руках заворочалась. Кулачками глаза трет и куксится. Такое ощущение, что сейчас заплачет.
Я говорю капралу:
– Можешь дать мне слово? Это вместо последнего желания.
Он говорит:
– Какое слово?
Я говорю:
– Возьми девчонку. Только сам – без этих твоих… Передашь князю на руки. Скажешь: Утрехт все дочке завещал. Пусть князь растит, как свою. Сделаешь?
Капрал лицом стал, как апостол. Такой же суровомордый. Словно ему ответственность за человечество какую-то жилу перекрыла. И теперь с выдохом проблемы. Говорит:
– Сделаю.
Я говорю:
– Слово?
Он говорит:
– Слово.
И тогда я протянул ему девчонку.
Все-таки там был мой дом. Что сводило на нет их численное преимущество. Или мой кураж сводил? Не знаю. Когда вокруг темнота, грохот и вой, через который пробивается детский крик, а фоном – истошный визг нянек… А еще где-то за стеной убивают твоих людей…
Тут становится не до выяснений.
Наверное, надо было спросить: за что? Что мы вам сделали? Поймать одного урода и задать вопрос. Но я сразу не догадался, а потом некогда стало.
Потому что я взял шпагу и начал убивать их в ответ.
А потом я добрался до девчонки. И руки оказались заняты. Пришлось прыгать в окно.
А сейчас руки совершенно свободны. Только грязные и под ногтями земля. Поэтому я выдернул пистолет у него из-за пояса. И курок взвел. У капрала глаза сделались по чайнику. Но сделать ничего не может.
Потому что у него на руках морковка лежит и смотрит.
Я говорю:
– Держи крепче.
Повернулся и выстрелил.
Парень с мечом охнул и задохнулся. Я перехватил пистолет за ствол и бросил. Потом расправил руки и пошел убивать тех, что остались.
Пока я их убивал, он так и стоял с девчонкой в охапку.
Я подошел и ее из капральских рук вынул.
Говорю:
– Теперь уходи.
Капрал вздрогнул. Посмотрел на меня, на пистолет, который я у парня с мешком взял. Затем быстро – в сторону. Туда, где лошади привязаны. Я говорю:
– Нет. Пешком иди.
А когда он повернулся, я поднял пистолет и выстрелил капралу в затылок.
Я говорю: Анна-Фредерика, слушай мое завещание.
Надо было сказать: девочка моя смешная. Твоя мама отошла в мир иной. Я ее очень любил. Но ты не волнуйся. Ангелы на небесах ее очень ждали. Они там сидят в белых одеяниях и играют на арфах. А Верена смотрит на них и улыбается…
И тому подобную чушь.
Я сказал: морковка, нашу маму убили. И я этих уродов собираюсь похоронить.
Такой вот, блять, не романтичный.
Пришлось их утрамбовывать. Потому что яма было на меня одного, а их целых четыре. Но я справился.
Встал сверху и прыгал, пока не влезли.
Потом укладывал дерн кусками, а когда его не стало хватать, накидал веток. Теперь лежат, как в берлоге. Потом я сел на землю и сказал:
– Сил моих больше нет.
Долго сидел. Потом встал и пошел к морковке.
2
Это еще ничего. Совсем голодная, она хуже. Откроет рот и вопит. Я ее поднимаю, а она плотная, как комок глины. И пальцами не разомнешь. Маленькая и красная, словно обварившийся гном.