– Давайте не будем торопиться. Надо всё-таки разобраться в том, что здесь…

– Да что мы её слушаем? – вспылила Птица. – Она же предательница. Надо её с собой забрать и сдать Службе безопасности, там знают, что с такими делать.

– Это мысль… – пробормотал Молчун и посмотрел на меня нехорошим взглядом.

Мне стало дурно.

– Неправда, – сказала я обиженно и испуганно. – Я не предательница. Они ошибаются, разве вы не видите?

За всеми этими спорами я, мало того, что пропустила конец разговора за стеной, так ещё и не заметила, что сам разговор как-то вдруг закончился, а дверная ручка медленно опускается.

– Время вышло! – оскалилась Птица и, выхватив у Молчуна шило, рванула к выходу.

Не знаю, почему я винила себя за то, что произошло дальше. Моей вины в этом не было. Не я кинулась с ножом на вошедшего. Не я полоснула по чёрному сильному телу. Не я приставила Соратнику нож к горлу и под крики толпы пробивалась к фобу. Я вообще не делала ничего. Не могла. Меня плотным захватом держал Молчун, радостно бормоча при этом, что уж теперь-то его обязательно возьмут в Фамилию, а дырки пусть другими затыкают.

Ничего из этого я не делала. Испугалась очень сильно – это правда, но… но совесть грызла мои внутренности нестерпимо и болезненно. Намекая мне на то, что надо было рассказать о маячке сразу, а не тогда, когда стало уже поздно.

Я в самом деле не понимаю, как трое подростков, самому старшему из которых было не более шестнадцати лет, смогли захватить двух заложников – меня и Соратника – и прорваться к фобу. Не последнюю роль в этом деле, полагаю, сыграло то, что у горла Соратника все время находилось шило Птицы. Девчонка скалилась на окружающих и ни у кого, даже у меня, не возникло сомнений в том, что она не раздумывая воспользуется своим оружием.

А может быть, всё дело было в том, что парень крикнул на чужом языке:

– Не стреляйте! Не смейте стрелять! Во имя неба, неужели вы не видите!? – не знаю, что уж они там должны были увидеть, но в нас действительно никто не выстрелил. Хотя толпа продолжала плотным медленным кольцом двигаться за нами. Соратник не сводил с меня тёмного взгляда и быстро-быстро говорил, не обращая внимания на впивающееся в кожу шило:

– Ёлка, пожалуйста, не дай ей пересечь границу. Делай, что хочешь, хоть выпрыгни из фоба… – от страха ли, на нервной ли почве, но мальчишка по-прежнему использовал чужой язык.

– Заткнись, – раздражённо прошипела Птица, злясь из-за того, что не понимает о чём кричит Соратник.

– Монета у тебя? – спросил он, никак не реагируя на угрозу. А из-под ножа тем временем вытекла тонкая струйка крови. Он бессмертный или просто сумасшедший?

– У меня, – ответила я хрипло и, прокашлявшись, повторила громче:

– Она у меня.

Толпа громко и слаженно ахнула, отшатнувшись назад дружной разноцветной волной. И в наступившей тишине я вдруг услышала, как сдавленно вскрикнув, заплакала женщина, а Соратник рассмеялся.

– Север найдет, – пообещал мальчишка, продолжая улыбаться.

– Я. Сказала. Заткнись! – Птица взвизгнула и вонзила в основание тонкой шеи своё оружие. Раз. Второй и третий. Словно точку поставила после каждого слова.

А я испуганно смотрела, как чёрные глаза расширяются в изумлении и прячутся от меня под тяжёлыми веками. Навсегда.

– Зачем ты это сделала? – закричал Молчун, когда мы были уже внутри фоба. Птица, убрав перегородку, устроилась за пультом управления.

– Тебя забыла спросить, – буркнула она в ответ, и фоб стал набирать высоту. – О чём он тебе говорил там, бледная немочь?

Вопрос был явно адресован мне, но у меня перед глазами всё ещё стояла залитая кровью шея Соратника, и отвечать я была не способна. Птица же, не глядя в мою сторону, колдовала над пультом, отсылая в ночное небо сообщения и команды. И я понимала, что связывается она не с Корпусом и не со Службой безопасности.

– Куда мы летим? – спросил Ватрушка. – Ты знаешь координаты Корпуса?

– Знаю, – не моргнув глазом, соврала девчонка. – Не бойся. Скоро дома будем! – и рассмеялась счастливым смехом, щёлкнула по какому-то очередному тумблеру и, выдохнув громко, отвернулась от компьютера, сосредоточив своё внимание на мне.