Учительница Вера Петровна уверяла:

— Большевики, — она так выговаривала это слово, — предали Россию, и их скоро прогонят, заменив Учредительным собранием, а оно поставит нового царя.

Слова ее подтвердились взрывоподобным мятежом чешских войск, якобы возвращающихся освободить свою родину от австрийского гнета. Из множества австрияков, как в народе называли всех пленных, расселенных по семьям — заменить ушедших на фронт работников, отобрали чехов, не имевших своего государства, погрузили в эшелоны, бездумно вооружив, и отправили по Великому Сибирскому пути, а те разом взбунтовались, перейдя на сторону врагов большевизма, посадили нового царя, из европейской деликатности именуя его Верховным правителем адмиралом Колчаком. А временной сибирской столицей Верховного стал Омск. Чешские офицеры бывали у Званцевых. Многие из них, выходцы из интеллигентных семей, были прекрасными музыкантами. Они быстро нашли с Магдалиной Казимировной общий язык, и она с гордостью демонстрировала им исполнение Шуриком Бетховена, Моцарта, особенно Шопена. Все вещи были подготовлены младшим Званцевым, безусловно, с ее помощью. Ее любимый шопеновский Седьмой вальс имел особый успех у гостей, слушавших маленького музыканта.

Свободу получил и Шурик, третьеклассник, вместе со всеми реалистами и педагогами, в том числе общим любимцем инспектором Владимиром Васильевичем Балычевым, с которым связала Званцевых судьба. Реальное училище стало госпиталем. Учиться стало негде. В довершение всего Шурик почти лишился зрения. Местные доктора разводили руками.

Мама его была женщиной энергичной. Поскольку Петроград и Москва с медицинскими светилами, скорее всего уехавшими от смуты за границу, были отрезаны линией фронта, она решила везти сына в Томск, единственный в Сибири город, где университет имел медицинский факультет. К тому же там жила семья адвоката Петрова, ее знакомого. Петро вы, по ее замыслу, и должны были и приютить, и свести их с профессорами. Так впервые проделал Шурик в спальном вагоне две тысячи верст, не отходя от окна, обгоняя санитарные поезда с ранеными. Он видел на проплывавших мимо станциях мужчин, передвигавшихся по перронам на костылях. Иные прогуливались с засунутыми в карманы пустыми рукавами шинелей, некоторые были вообще без обеих рук. Многие были с повязанными порыжелой марлей головами. Они встречались со здоровым пополнением солдат из встречного поезда. Все эти седоусые, угрюмые вчерашние крестьяне из далеких сибирских деревень, в новеньких шинелях, являли собой весьма странное воинство, непонимающее, куда и зачем ведет их военная судьба. Выделялись выправкой и испитыми лицами господа офицеры, основа добровольческой армии адмирала Колчака, прославившегося затоплением в Новороссийске всего Черноморского флота, силы и гордости России, лишь бы не достался он большевикам. Тем и славен был Верховный ее правитель, загнанный в захолустный пыльный Омск.

Собираясь в томскую даль, мать с сыном вдруг узнали, что их папа, добряк и неистощимый шутник, мобилизован простым солдатом, даже не писарем, в колчаковскую армию.

— Как же вы своих от большевиков отличать будете? Все же русские, — спрашивал сын отца.

— А очень просто! — бодро отвечал папа — Перед боем вымажут нас отменной белой мукой. Белая, значит, армия идет. А у них ни муки, ни зерна нет. Петроград и Москва без хлеба сидят, а у наших сибирских мужичков закрома да амбары ломятся.

По пути к Томску солдата со знакомым родным лицом и котелком в руках Шурик ни на одном из перронов так и не увидел.

В Томске почти все дома издавна были деревянными, двухэтажными. Снаружи все богато отделанные резными наличниками, с общим подъездом с лестницей и тоже двухэтажным отхожим местом в холодных сенях. С выгребной ямой эти «удобства» соединялись дощатым квадратным сто яком в углу лестницы. Морозные сени сибиряков не смущали. Запах тоже. Но в самом центре, куда мама с сыном подъезжали на извозчике, дома сибирских богачей были европейского типа. На спуске главной — Почтовой улицы — поверх крыш соседних домов поднималась высокая глухая стена без окон, как на противопожарном брандмауэре. На ней огромными буквами написано: «АДВОКАТЪ ПЕТРОВЪ». Это и был мамин знакомый по Екатеринбургу, к которому они ехали.

Приняли гостей радушно. Сама хозяйка, белая, пышная, темноглазая, потащила их из передней в гостиную раздеваться:

— Боже мой, Магдочка, как я рада, как я рада! Передать невозможно. И с сыночком таким!

В соседней передней открылась вторая дверь, из кабинета адвоката. Адвокат Петров сам провожал важного клиента.

— Вы уж там, батюшка, постарайтесь. А за нами не пропадет. Слово купеческое! — слышался хрипловатый бас.

— Да уж я знаю, голубчик. Заимкой, а то и прииском козырнете. Игра стоящая. Понадобится, так и к самому Александру Васильевичу съездим в Омск, а то и в Петроград за ним следом.

— Вот-вот! И поклон наш нижайший передадите правителю Верховному. Мы армии его помогаем. И ишшо поможем, ежели по нашенской правде выйдет.

— На то и правосудие существует. И мы при нем. Прощайте, голубчик. А в ресторанах не балуйте. В нашем общем деле диета предписана. Так сказать, в общественном мнении.

— Да уж воздержусь, коли дело того требует. Пост объявим. Бывайте здоровы, батюшка мои.

Наружная дверь захлопнулась.

В гостиную вошел хозяин дома, вальяжный господин, с модно подстриженной, «а-ля манже», бородкой, с прищуренным взглядом как бы оценивающих глаз.

— Ба! Кого я вижу, гостей желанных! — говорил он, сторонясь от нарядной горничной, державшей ворох снятой с приехавших одежды и не решавшейся выйти в переднюю, пока клиента не проводили.

— Жаль повод вашего приезда, судя по письму вашему, Магдалина Казимировна, родительским беспокойством рожден, — продолжал он, прикладываясь к дамской ручке. — Светила профессорские у нас запросто бывают, в картишки перекинуться. А то ведь скука одна, кроме дел. Вот так, молодой человек, — обратился он к Шурику. — Скоро к нам в университет к коллегам успевающим? Или, может быть, фуражку с молоточками выберете? В Технологическом мы своих инженеров готовим, сибирских.

— Ну что вы, право! — пришла на помощь сыну мама. — Шурочка всего лишь в третий класс реального училища перешел. Да и тот под госпиталь теперь отдан. Что теперь с учебой сыновей будет, ума не приложу.

— Ну, дражайшая Магдалина Казимировна, с вашими средствами вы ребят своих и в Гарвардский университет или Сорбонну подготовите. Но лучше — к нам. Вы кем хотели бы быть, молодой человек?

— Пожарным, — сам не зная как, выпалил Шурик. Это действительно было его детской мечтой. Еще в Акмолинске он воображал, что ему подарят игрушечную пожарную машину и он, накачивая настоящую воду, будет поливать из крошечных шлангов с брандспойтами бумажный дом, который склеит и подожжет на середине стола. Но никому в голову не пришло делать и дарить такие игрушки, и настоящих пожарных, к счастью, в их дом не вызывали.