— Свидетельница и ее сопровождающая свободны, — объявляет судья.

Но я не хочу уходить. Я сопротивляюсь. Они тащат меня к выходу. Слышно, как судья объявляет:

— Жюри сейчас удаляется для рассмотрения своего вердикта. В заседании суда объявляется перерыв.

Они оставляют меня в моей комнате.

Глупая толстая женщина сидит в кресле возле моей кровати. Дверь шале открыта. Я хочу встать.

— Оставайтесь в постели, мадемуазель, вы приняли успокоительное и скоро уснете.

— Я только хочу пройти в ванную.

— Тогда быстро. Вы измотаны, вы должны поспать.

Я вхожу в ванную, запираю дверь, смежную со спальней, и открываю дверь на лестничную площадку. Как я и думала, родители только что пришли, они внизу в гостиной, спокойно разговаривают.

— Я никогда не избавлюсь от этого, — говорит мама. — Десять лет тюрьмы… Почему они не убили это чудовище?

Я пересекаю ванную, проскальзываю в свою комнату, в свою постель. Закрываю глаза и думаю о Морисе. Я счастлива.

Сразу после суда мы возвратились в Париж. Жизнь продолжалась. Сюзанна домой не вернулась. Сначала она жила в гостинице, потому что не хотела видеть квартиру, которую делила с Морисом, а потом по совету отца отправилась в продолжительное путешествие за границу. Она отправилась сначала в Италию, а затем, после двухмесячного пребывания в Милане, к большому нашему удивлению, написала оттуда, что состояние ее здоровья не позволяет больше путешествовать. Лишь год спустя мы узнали о ее самочувствии, а также о красивом итальянском промышленнике, снявшем для нее квартиру. Он был женатым человеком, а поскольку в Италии развод не признается…

Я поменяла лицей, чтобы избежать скандала, но вскоре и там, как и раньше, стала, бесспорно, лучшей ученицей класса. Моя жизнь поровну распределялась между учебой и мастурбацией. Больше ни для чего другого не оставалось ни времени, ни желания: я всегда мастурбировала и всегда получала от этого удовольствие. Несмотря на катехизис и разные окольные намеки моей матери, я никогда этого не стыдилась, но и мастурбировала, в некотором смысле, с безразличием. Появление Мориса в моем воображении развивало и усложняло мое отношение к этому удовольствию. Все-таки я ласкала себя в зале суда перед Морисом, догадавшимся обо всем, на глазах у судьи и членов жюри, не заметивших ничего, в том числе и того, что я достигла такого пароксизма, к которому стремятся, но редко добиваются.

Оргазма уже недостаточно для меня. Я должна проложить путь, поэтому после кульминации я падаю как дерево под топором. Если я в должной степени достигаю высшей точки, я чувствую себя такой слабой, что моментами мне кажется: малейшее движение сломает меня для моей же пользы. Тогда жизнь течет обратно, как пресноводный родник, утоляющий жажду, и все приобретает новую ценность — цветы, звуки, запахи. Так оргазм захватывает все. Если я чувствовала ненасытную жажду, я начинала снова и тогда сталкивалась с действительными трудностями.

Эту сухость до второго оргазма, которой я сразу добивалась, нельзя игнорировать. Всякий раз я изобретаю новые способы, продолжая как можно дольше. Я знаю себя так хорошо, что всегда мне удается достичь состояния, близкого к трансу. В тот момент, когда моя голова не занята какой-либо работой, уроками или чтением, я подготавливаю себя. Так или иначе чтение — вот почему я упоминаю это — возводит мостик между работой и моим поиском удовольствия. Книги способствуют появлению ничейной земли между двумя другими, аморфную зону, в которой сначала исчезаю я; но побег, как те лабиринты, которые всегда заканчиваются в том месте, возле той самой статуи в центре, куда привели вас обратно, приводит меня к удовольствию.

Для меня моя рука не является больше рабочим инструментом, она в основном средство моего удовольствия. Иногда малейший факт созерцания моей пальмовой ветви, а затем размещения ее на моей поросли приводит меня на грань кульминации, или опять же, если я щекочу левое запястье пальцем правой руки, в этом все дело, я почти там. Мне удается парализовать все чувства внутри себя, которые могли бы отвлечь меня от моего удовольствия, подобно муравьедам, брызгающим струей анестезирующей жидкости на свою жертву перед тем, как проглотить ее. Но анестезия действует только на то, что чуждо моему удовольствию.

Мое влагалище не столь важно, как, впрочем, и грудь… И, напротив, особенно интересны определенные углубления, прикосновения к которым заставляют меня почти задыхаться от предвкушаемого удовольствия: подмышечные впадины, пах, пара ямочек чуть повыше ягодиц — ощущаю их руками, стоя очень прямо перед зеркалом. Шея, уши… Я обожаю свои уши, я глажу и щекочу их, буквально облизываю пальцами! Я также не забываю о губах, языке и, конечно, о зубах. Проблема, правда, заключается в том, как эффективнее использовать каждую часть своего тела и точный срок введения ее в игру.