— Не двигайся, — говорю я ему.

Он по-прежнему нависает надо мной, упираясь напряженными руками по обе стороны от меня. Его член снова напротив моего все еще влажного блестящего лона.

При помощи своей руки я заставляю его достичь оргазма за несколько секунд. Именно то, чего я хотела. Его сперма образовала небольшое озерцо на моем пупке.

— Теперь слазь.

— Хочешь, я принесу тебе полотенце? — спрашивает Жан-Марк.

— Нет, одевайся. Уходи.

— Ты не хочешь, чтобы я остался?

— Ты сам сказал, что кто-нибудь может войти. Уходи, сказала, не действуй мне на нервы, поторапливайся.

Жан-Марк снова как можно быстрее одевается. Он делает движение, словно хочет подойти и поцеловать меня.

— Нет, пожалуйста, уходи…

Он собирается открыть дверь. Я окликаю его.

— Послушай, Жан-Марк, если только хоть кто-то когда-либо заподозрит, что между нами что-то было, то предупреждаю: я возненавижу тебя навсегда, и это будет конец.

— Но почему ты думаешь… — начинает Жан-Марк.

— Я не знаю, я просто предупреждаю тебя. Поклянись, что никогда не скажешь ни одного слова ни одному существу о том, что произошло.

— Конечно, Нея…

— Обещай.

— Я обещаю тебе, Нея.

— Клянешься своей собственной головой?

— Своей собственной головой… И твоей, — добавляет он с печальной полуулыбкой.

Я тоже улыбаюсь ему в ответ и кивком головы указываю на дверь. Он уходит.

Я осторожно встаю, положив руку на живот, чтобы исключить потерю даже одной капли спермы Жан-Марка. С большой предосторожностью направляюсь к туалетному столику. Беру стоящую на нем небольшую баночку из матового стекла, в которой я обычно храню шпильки для волос. Опорожняю ее и прикладываю к животу таким образом, чтобы сперма стекала в нее. Ее действительно довольно много. Уж этот мне Жан-Марк!

Я выдвигаю ящик стола и беру очень небольшой кружок липкой пленки, которую взяла сегодня утром на кухне. Обычно ее используют для прикрытия недоеденной пищи, чтобы та не пахла или не утратила запах в холодильнике. Ею я и накрываю баночку. Полоска герметично закрывает края. Отлично — я в полной боевой готовности.

Я читаю «Квентин Дорвард» Вальтера Скотта в старой потрепанной обложке в третий раз. Это одна из моих любимых книг. Обычно мне не нравится Скотт, слишком уж он нудный, и я сыта по горло его эфирными героинями. Но вместе с тем это чудесные любовные истории со счастливым концом. Не важно, что говорят, но истории, заканчивающиеся плохо, неприятны. Однако, когда я читаю одну и ту же вещь, всегда все повторяется снова: я не замечаю, как быстро летит время. Я почти опаздываю. Слышу, как в ванной течет вода. Как это? Морис уже бреется? Да, так и есть — поскольку приезжают родители, он делает это немного раньше обычного, чтобы быть готовым вовремя. Я должна попытаться выиграть хотя бы несколько минут.

Стремительно встаю и стучу в дверь ванной.

— Морис, не можешь ли ты впустить меня на минутку, у тебя достаточно времени.

Морис ворчит, но открывает. Он в купальном халате и волосы еще влажные. Отодвигается в сторону, чтобы дать мне возможность войти, и говорит:

— Поторопись, моя одежда лежит на стуле, я должен вернуться, чтобы одеться.

Он направляется в свою комнату. Я запираю дверь. Да, его одежда здесь: брюки из тонкой черной саржи, теплые боты из мягкой черной замши на меху ламы и черный кашемировый пуловер с круглым вырезом. Он аккуратно разложил их на стуле вместе с носками и короткими подштанниками. Я сажусь на край ванны и смотрю на часы. Без десяти семь. Ошибки не должно быть. Но я тщательно рассчитала время. Все должно пройти гладко. Я окажусь в трудном положении, если снова не воспользуюсь такими идеальными условиями для реализации своего плана.

Без пяти семь я открываю дверь Морису. Он бросает на меня злобный взгляд, но не говорит ничего. Что будет, когда он обнаружит, что его брюки в тальке! Даже щеткой ему придется достаточно потрудиться, чтобы вычистить их — я смешала тальк с водой, так что состав нелегко будет удалить. Но не следует останавливаться на деталях. Если я хочу, чтобы Морис все еще оставался в халате, я должна поторопиться.

Я останавливаюсь перед зеркалом в платяном шкафу и обеими руками разрываю на себе спереди свою белую шелковую блузу. Рву бюстгальтер, затем колготки. Здесь у меня возникают некоторые проблемы, особенно с ластовицей и ее повышенной прочностью. Наконец я справилась: не так уж и плохо.

Теперь я выгляжу довольно ужасно. Взлохмачу волосы, и тогда все действительно будет казаться убедительным. Однако самое сложное еще предстоит сделать. Я раздвигаю ноги. Пристально смотрю на свое отражение. Наблюдаю, как рука спускается вниз к лону, и пытаюсь не думать, совсем не думать о том, что делаю. Я смотрю на все будто со стороны, как если бы это был фильм: моя рука погружается глубоко внутрь влагалища, и неожиданно мои ногти вонзаются, рвут… Появляется кровь.

Тут же я бросаюсь на постель, раздвинув ноги, чтобы кровь пропитала простыни. Я в таком напряжении, что даже не ощущаю боли. Жгучую боль я чувствую как будто где-то глубоко внутри себя. Поворачиваю голову в сторону прикроватного столика. Баночка со спермой Жан-Марка стоит там, и я беру ее, срываю липкую пленку, закрывающую ее, и опрокидываю себе на ладонь. Сперма холодная, липкая, довольно противная. Смазываю ею бедра и губы влагалища. Несколько капель остаются, и их я размазываю по постели. Готово.

— Морис, Морис!

Я кричу так громко, что у меня возникает то же чувство, что и пять минут тому назад, когда я смотрела на себя в зеркало. Это не я кричу, кто-то другой. Я не узнаю своего голоса точно так же, как и тогда, когда отец записывал меня на магнитофон. Я слышу, как открывается первая дверь, в ванную, затем вторая, и вот Морис здесь. Он останавливается на пороге моей комнаты и, видимо, колеблется.

— Морис!

Я охаю и корчусь на постели. Он подходит ближе.

— Я так плохо чувствую себя, Морис, так плохо!