Когда Вульфстан получил это послание, при нем находились Гест, Обан и два молодых клирика. Старец сперва побледнел как полотно, глаза забегали, он вскочил со скамьи, заметался по башенной комнате, где они собрались, чтобы подготовить рождественские богослужения.

Затем он еще раз прочел послание Лейфинга, вслух, будто проповедь, трактуя текст во всех его примечательных последствиях, неожиданно засмеялся и, перепуганный собственной реакцией, серьезно повторил свой давешний отзыв о новом короле:

— Кнут — великий человек. Если он получит Эмму, все магнаты в стране объединятся вокруг него. — Он вздохнул. — И не только. Нормандский герцог тоже станет ему опорой. А тогда и король Генрих Саксонский, [114] и Папа непременно дадут ему свое благословение. Боже всемогущий!

В тот же вечер Вульфстан посетил Дага сына Вестейна, который правил здесь в отсутствие Эйрика, велел Гесту перевести для него послание и потребовал охрану, дабы препроводила его следующим утром на юг.

Услышав о сватовстве, Даг громко рассмеялся, сказал, что замысел этот принадлежит не иначе как Эйрику или Гюде, которую Господь, помимо прекрасной наружности, наделил многими талантами, и добавил, что архиепископ может взять с собой людей, каких выберет сам.

Вульфстан пожелал, чтобы и Гест сопровождал его. А Гест отказался. По возвращении в Йорвик он облачился в монашескую рясу и решил отныне устремить взор к небесам, как его бесценный друг Обан, с которым он намеревался совершить паломничество, не в Румаборг по стопам некоего ярла, но на Иону, на Святой Остров в Ирландском море, с пламенеющим дубом без желудей.

Вульфстан всегда относился к Гесту с какой-то неизъяснимой тревогой, теперь же увидел его совсем по-новому, словно ощутил укол собственной совести, прикусил губу и вполне дружелюбным тоном сказал, что Гест, разумеется, волен поступать по своему усмотрению, но ему не должно забывать, что Англия не его держава, а Вульфстанова, посему он, Вульфстан, обязан внести оную лепту в обеспечение мира.

Его слова прозвучали скорее как вопрос, а не как довод, и Гест ответил, что архиепископ, вероятно, прав и бракосочетание Эммы и Кнута принесет пользу и Англии и церкви, тем более что совершит его сам Вульфстан.

— Но ты, верно, думаешь о той женщине из Нортгемптона, Кнутовой фаворитке? — спросил он.

— Да, — сказал архиепископ. Он и правда не мог выкинуть ее из головы, эта Альвива, или как ее там, вызывала у него серьезные опасения, ведь она уже родила королю двух сыновей.

— Верно, и он крестил первенца Свейном, — заметил Гест, — в честь своего отца, и я не думаю, что король с нею расстанется, он хочет иметь обеих женщин, и тут ты ничего поделать не в силах, но, пожалуй, сможешь убедить Эмму потребовать, чтобы он не выставлял Альвиву напоказ, не навлекал позор на себя самого и на королеву, с этим он наверное согласится.

Лицо Вульфстана по-прежнему было непроницаемой маской.

— Трудное дело, — вздохнул он.

— Да, — кивнул Гест. — Однако думаю, при твоем уме все получится. Ведь Кнут наверняка давным-давно продумал все то, о чем мы сейчас говорим, и только ждет, чтобы ты это сказал, тогда он увидит, что ты на его стороне и желаешь ему добра — ему и Англии.

— Facta est lux, [115] — опять вздохнул архиепископ и пошел собираться.

Зиму и весну Гест жил у Тейтра и Гвендолин, а не то и в монастыре с Обаном. Читал, учился и снова начал писать, но не хронику деяний Эйрика ярла, нет, он копировал манускрипты, которые клал перед ним Обан, и занимался этим с таким же рвением, с каким, бывало, резал по дереву, с избавительной страстью в каждом движении. Копировал из «Ecclesiastica» Беды [116] — рассказ о святом Катберте, копировал «De virtutibus et vitiis» Алкуина, [117] а также молитвослов, составленный Вульфстаном в бытность его монахом в Эли.

Еще он учил Тейтра, правда понемногу, потому что Тейтр до сих пор превыше всего ценил молчание и обыкновенно проходил день, а то и два, прежде чем он отвечал на вопросы или сообщал свое мнение, к тому же он с трудом принимал растущую Гестову набожность.

У Гвендолин отношения с Гестом тоже не ладились, и однажды она напрямик сказала ему, чтобы он перестал разговаривать с Тейтром, ведь о чем бы ни шла речь, толковали они про Исландию, Тейтр от этого впадал в беспокойство, уходил на охоту, ночевал под открытым небом, даже в снегопад.

Гест посмотрел на друга, но тот сидел с совершенно непроницаемым видом.

Гвендолин проворчала, что вид у него точь-в-точь такой, как когда он думает про Исландию. И всю эту весну, мирную весну, она продолжала твердить, что Тейтр не должен исчезнуть. Пока он вдруг добровольно не примкнул к отряду, который Даг сын Вестейна послал на север, в Берницию, а когда задача была выполнена, там и остался. Гвендолин пришла в монастырь вместе со всеми тремя сыновьями и сказала, что муж ее отправился в Исландию.