Гимп вскочил с кровати. Шагнул на голос. Угадал направление. Почти.

– У тебя есть любовник?

Она ответила не сразу, хотела сказать «нет», но вместо этого воскликнула гневно:

– А ты как думал! Тебя не было столько времени! Мне надо было как-то жить.

– Ты рассуждаешь, как шлюха, – брезгливо скривил губы Гимп.

– Значит, ты – сутенер, раз спал сегодня со шлюхой даром.

Он не видел ее лица, но слышал, как звенит ее голос.

– Ты же поэтесса! – воскликнул он. – Ты могла бы стать клиентом какого-нибудь мецената. Тебя бы приглашали на литературные вечера, ценители бы хвалили тебя, издавали бы.

Как он наивен! А еще гений Империи! Смотрел издалека, свысока. Да видел ли он вообще что-нибудь, кроме пурпура и позолоты?

– Сервилия указала мне на дверь. Потом я искала покровительства одного недоноска. Он тут же стал тащить меня в койку. Я послала его. Стихи мои печатают иногда, но денег это почти не приносит. Новые «ценители» не объявляются.

– Арриетта!

– Что – Арриетта? – передразнила она. – Я мыла посуду в таверне, порезала руку разбитой стеклянной чашей.

– Ты напоминаешь мне старого киника.

Она поставила рядом с кроватью на столик тарелку с пирожками и кувшин вина.

– Ты обещал мне миллион, красавец, – прошептала, наклоняясь к самому его лицу. – Как только сдержишь слово, я никуда не буду уходить ни по утрам, ни по вечерам.

Она ушла. Он чувствовал, как истаивает в воздухе запах ее духов, слышал, как удаляясь, стучат каблучки сандалий. Гордость приказывала ему уйти. Но страх приковывал его к месту. Он был слеп. По городу рыскали исполнители. На мостовой поджидали ловушки. Он остался.

Но не к любовнику спешила Арриетта. Хотя к любовнику наверняка было бы идти легче. Там все ясно, а здесь…

Остановившись у вестибула, она невольно огляделась. Почему-то казалось, что за нею следят. Но кто? Ведь Гимп слеп. А более никого в целом мире Арриеттой не интересовался. Она позвонила. Привратник, открывший дверь, поклонился почтительно и низко. Выслуживается, дрянь. В таблине Арриетту ждали. Макрин расхаживал взад и вперед, просматривая какие-то бумаги. Небрежно надетая тога волочилась по полу. Макрин при своем маленьком росте покупал непременно самую большую тогу.

– А, дочка, запаздываешь, – бросил Макрин небрежно.

– Я обязательно должна являться каждый день? – с этой фразы Арриетта всегда начинала разговор.

– Конечно. После твоей выходки – непременно. – Макрин всегда отвечал одно и тоже. И посмеивался. – Хватит мне из-за тебя неприятностей. Впрочем, если ты такая гордая, можешь не брать у меня денег.

– Когда напечатают мою книгу…

– Тебя никогда не напечатают, лучше об этом забудь.

– Дай мне тысячу сестерциев, – она не просила – требовала.

– Тысячу? Зачем так много?

– У меня появился любовник. А с моей внешностью любовникам приходится платить. – Она демонстративно провела пальцем по шраму.

Макрин нахмурился.

– Если тебе нужен самец, выбери из моих исполнителей. На кого укажешь, тот и будет твоим. Бесплатно. И муженька я тебе подберу. Разумеется, не из гениев.

– Мне не нужны твои идиоты, – рассмеялась Арриетта. – Только мой.

– Чем он отличается от других?

– Это моя маленькая тайна. Дай тысячу. Хочу устроить пирушку.

Макрин с восхищением покачал головой и принялся отсчитывать купюры. Из всех людей на земле он обожал только свою малышку. И не мог ей отказать. Особенно теперь, когда несчастье отметило ее своим клеймом.

«Надо уговорить ее сделать пластическую операцию», – подумал Макрин.

Была полночь, и Крул жрал ветчину ломтями, почти не жуя. Раз есть в шестой раз, значит у него появилась новая замечательная идея.

– Хочешь подкрепиться? – предложил Крул Бениту. – Нет? Ну и зря. Отличная ветчина. Эх, кто из нас думал, когда мы ютились на чердаке развалившейся инсулы, предназначенной на слом, что будем сидеть на Палатине и жрать? – Крул рыгнул.

– Не умри от обжорства, – беззлобно ухмыльнулся Бенит. – А то кто же даст мне очередной мудрый совет.