Василий пробовал добежать до нее проходом, пока часть крутится или после сеанса пробовал перехватить, но нет, не удавалось застать Матрену и даже удостовериться вполне, что она это была, а не виденье.

Зато часто рвалась пленка, и к нему, как к механику появились претензии. Выкрики: «Сапожник! Сапожник!» все чаще сопровождали просмотры.

Василию обидно было за свое первое ремесло, хотелось надавать крикунам по морде и объяснить, что им он и дратву сучить не доверил бы. Но ведь и правда была в этих выкриках, поскольку все, кроме Чапаева, сапожники отличались чрезмерной наклонностью к спиртному, что всегда плохо отражалось на их сообразительных способностях и качестве труда.

Вскоре его перевели работать на «передвижку», передвижной кинотеатр в виде автомобиля с генератором, небольшим аппаратом и динамиками. Такое кино можно было показывать даже в чистом поле, на полевых станах, к примеру, во время уборки урожая или сенокоса. Надо было только натянуть белую простыню меж деревьев или вбитых в землю кольев. Того проще было показывать кино на заводах, в «красных уголках», или в сельских клубах. Воинские части охвачены были в первую очередь.

Как только «передвижка» появлялась на улице городка или поселка, так немедленно тишину захолустья прорезал истошный крик: «кино привезли!», и все жители захватив кошельки, сломя голову бросались туда, где будут крутить.

Дети доходили до неистовства и исступления в стремлении попасть на сеанс. Они крали деньги на билет у родителей или пробирались в зал чердаками, если не специально прорытыми поземными ходами. Когда их не пускали, они, сбившись в шайки и построившись «свиньей», таранили входы, дрались с билетерами и милиционерами, кусались, царапались и прочий сеяли беспорядок до тех пор, пока не гас свет, и не загорался волшебный экран.

Если кино показывали в клубе, то зрителей с билетами еще в фойе охватывал восторг и особое надежное предчувствие наслажденья.

Излишне говорить, что киномеханик пользовался огромным авторитетом. Без него могло не произойти этих мигов счастья, которые так стремилась пережить публика, а только он мог провести в зал кого угодно. Мало того, некоторые зрители уверены были, что он и есть автор и создатель кинофильмов, и почитали его наравне с магами, волшебниками и цыганскими баронами.

Василию несли подношения в виде куриных яиц, табаку и мыла. Имевшие же на выданье дочерей, или вдовы, которых множество образовалось после последних войн, наперебой приглашали на ночевку.

От подношений Василий отказывался наотрез, а ночевать иногда соглашался, сразу же ложась на пол где-нибудь возле печи и, к разочарованию хозяек, мигом засыпая мертвецким сном, с поленом под щекой, сам делаясь точь-в-точь, как бревно. Даже борода его гляделась, как деревянная.

Каждый раз перед «Чапаевым», Чапаев, хоть и отчаялся почти, но высматривал Матрену, в надежде на чудо или случайность. Но нет, не было девушки в зале, не хотела она вернуться к нему из неизвестного места, куда очень может быть, что укатила на поезде.

Поезда же, как известно, могли увезти в такую даль… еще дальше, чем на другую планету. Поэтому, провожающие поезд прощались с отбывающими, как бы навсегда, и бежали следом за вагонами, маша вслед шапками и платками, пока не кончалась платформа, или последний огонек не исчезал за горизонтом. После они зачастую падали и принимались безутешно рыдать.

Со временем Чапаеву начали приходить в голову мысли о том, что кино — это слишком сильнодействующее средство внушения. И у кого оно в руках, у того и сила. Он и на свои ладони смотрел взыскательно с этой точки зрения. Ведь именно ими он запускал раз за разом пленку в аппарат, и сотни людей начинали любить коношного Чапаева во сто раз сильней, чем живого.

— От живого-то и Матрена ушла, — думал Василий, — а если, к примеру, соорудить такое же кино, как «Чапаев», но про белых, — догадывался он, наблюдая вдохновенные лица зрителей и даже затылки, отражавшие волнение, — то народ за белыми и пойдет. Все от артистов-лицедеев зависит — захотят, народ и подлецов полюбит, как родных. И значит, кино может быть сильней целой дивизии!

Мысли эти, вместе с тоской по ушедшей Матрене, заползали, как червяки в голову героя прямо с утренним пробуждением, поселяя в сердце несвойственное ему уныние и растерянность.

…

Как-то раз начальник Нефедов не обнаружил Василия на рабочем месте. В шкафчике над столом он нашел под буханкой хлеба запечатанный конверт, адресованный себе. В конверте находился целиком аванс Василия, в письме же было написано химическим карандашом следующее:

«Нефедов, деньги тебе. Уволь меня по-хорошему и как положено у вас, чтоб без последствий. Особливо, если Матрена явится, возьми опять билетером без скандалу. Выпивку бросай, хуже будет.

Я в Китай. Кидает меня сильно помочь ихнему крестьянству и другой тамошней угнетенной бедноте. Кланяюсь до самой матери сырой земли и спаси тебя Христос. Друг тебе, Василий Петров.»