До сего дня — и встречи с нижней конечностью Вероники. Отчаянный визг огласил двор, а секундой позже заорала и владелица псины.

— М-мать, — поспешно отскочив от визжащей и скалящей зубы моськи, ругнулась девушка. — Мои извинения.

Последнее обращалось к старушке, хозяйке животного.

Та разразилась потоком брани — и вовсе не в духе питерской интеллигенции.

Вероника запрокинула голову. Наверху морщинилась облачная серость, буднично и безразлично. Внизу же бушевала старушка, скулила помесь болонки и таксы, сигналил автомобиль, движению которого, кажется, мешала машина Стаса… Стаса, который совсем уж не вовремя решил из этой машины выбраться, и теперь просто не мог не слышать отвратительного «разговора».

— Вы закончили? — вклинилась в череду обвинений («дрянь паршивая, молодая, значит, на всех плевать можно, мою Тосечку чуть не угробила, иродка» и так далее, с редкими паузами, когда бабулька набирала воздуху) Вероника. — Так я еще раз извинюсь и пойду. Меня ждут.

Старушка завертелась, видимо, выискивая ожидающих — и нашла, разумеется. Она тут же надула щеки, сжав губы в тонкую полоску, и тряхнула седой косицей.

— Немыслимо! — взвилась «пострадавшая», гневно сверкая глазами. — Хорошо, что они до сегодня не дожили. Экой шалавой выросла, родители бы со стыда сгорели. Погань, шалашовка!

«Десять, девять, восемь», — крепко зажмурившись, начала отсчитывать девушка. «Я не убью вредную бабку. Даже не покалечу. Семь, шесть… Дышать глубже. Дышать! Пять, четыре, три, два»…

— Хамка засратая! Да я…

— Слова «засратая» в русском языке не имеется, — ледяным голосом оборвала пенсионерку Вероника. — В той его версии, которой меня учили. Еще меня учили, что старость следует уважать, и только поэтому я вас сейчас не ударю. Хотя следовало бы.

«Один», — она выдохнула и, не дожидаясь, пока ошарашенная женщина придет в себя и выльет новую порцию словесных помоев, пошла к Стасу.

Дверца минивэна еще не захлопнулась, когда старуха, очухавшись, выкрикнула яростное:

— Сучка!

Веронику тряхнуло; куратор дернулся было, чтобы выйти, но девушка качнула головой.

— Поехали.

История, в некотором роде, повторялась.

— Как ты? — сочувственно спросил Стас, когда они отъехали от дома.

Вероника пожала плечами. Меньше всего ей хотелось обсуждать сцену, коей Стас стал невольным свидетелем.

— Тишины? — предельно ненавязчиво уточнил куратор.

— Нет. Лучше чего-нибудь громкого, — упрямо вздернула подбородок девушка.

Стас понимающе кивнул, включая магнитолу.

«Я стану кошмаром!» — раздалось из динамиков. Вероника одобрительно хмыкнула — в самый раз. Рокер то хрипел, то ревел, то почти проговаривал простенькую историю о двух друзьях, одном предательстве и одной планируемой мести. Сначала Вероника не вслушивалась, но под конец увлеклась.

— Приехали, — выключив звук, сообщил Стас.

— Я не дослушала, — беззлобно усовестила его Вероника.

Куратор хмыкнул, доставая диск из магнитолы.

— В бардачке бокс, вытаскивай. Дарю.

Девушка послушалась — и вскоре хохотала, как безумная. Обложка-вкладыш для диска, распечатанная на черно-белом принтере, гласила: «Мизантропия — наше все».

— Спасибо за подарок, — отсмеявшись, сказала Вероника. — Как раз то, что нужно.

В этот раз Стас привез ее в арт-кафе, с неокрашенными кирпичными стенами, деревянной мебелью, множеством фотографий с видами Питера, расписными тарелками на стенках и расторопными официантами (почему-то исключительно мужского пола).

— Миленько, — вынесла вердикт после краткого осмотра девушка. — Даже не знала про это место — а от моего дома тут рукой подать.

— Я бы больше удивился, знай ты о нем, — куратор наградил ее многозначительным взглядом.

«Вот так красиво и ненавязчиво меня назвали ротозейкой, близорукой и, пожалуй, даже недалекой. А день-то задался!» — следуя за официантом, размышляла Вероника.

Зал в кафе был один, курильщики (в лице Стаса) могли опечалиться, но для них помещения предусмотрено не было. Их проводили к столику в конце зала, у окна, чем девушка осталась вполне довольна. От меню мужчина отмахнулся, озадачив скорее спутницу, чем официанта.

— Номер три, два раза. Кофе сразу.

— Кхм, — стоило парню удалиться, приподняла брови Вероника. — Шифр?

— Особенность меню, — с улыбкой ответил куратор. — А пока нам готовят обед, позволь, дорогая студентка, спросить: сколько работ ты написала за эти каникулы?

Вероника слегка опешила, затем принялась сгибать пальцы, подсчитывая.

— Только масло? Или акварели тоже?

— Масло. Выездные не считай.

Вероникины пальцы стали разгибаться. А на лице ее вместо сердитой гримасы обосновалась виноватая. Выходило, что, не считая фэнтезийной картины с личом (а ту, разумеется, считать и не стоило), написала она… ничего. Акварели только — но те для души. Про полотна, что за чертой иной реальности создавались, девушка, будучи в здравом уме, говорить преподавателю не намеревалась, что бы там ни значило его высказывание о Восхождении и толковом словаре…