— Что? — голос Лизы оборвался, когда девушка вдруг поняла, что она не говорила по-английски, что они все не говорили по-английски! — Мне все равно! — она покачала головой. — Я хочу своих детей!

— Теперь ты знаешь о нас, ты не можешь вернуться, — сказал мужчина с сожалением.

— Но, Верон, — возразил Кален, — у нее есть потомство… — Лиза повернулась к Каллену, понимая, что у нее теперь был союзник.

— Ни один воин не согласиться вернуть ее. И я не могу заставить кого-то. Я не могу ничем помочь. Как только она прибудет на Торниан, то успокоится и соединится с кем-нибудь из воинов. Она скоро их забудет.

— Ты думаешь, я забуду своих детей? — Лиза обошла стол, чтобы заглянуть в глаза мужчине. — Думаешь, что я когда-нибудь соединюсь с одним из вас, забыв про них? Ты сошел с ума?!

— Верон, остальные самки… — Каллен попробовал снова, — они крайне взволнованы этой ситуацией. Они говорят, что не будут соединяться с нашими воинами, если мы не решим эту проблему.

— Что? — Верон не мог поверить, что это происходит. — Все потому, что она утверждает, что у нее есть потомство? — сердито спросил мужчина, указывая на Лизу.

— Да.

— Ваши женщины, должно быть, настоящие суки, — глухо сказала Лиза. — Вы не имеете ни малейшего понятия о том, на что готовы пойти человеческие женщины, чтобы защитить свое потомство, или что мы сделаем с теми, кто угрожает им.

После ее заявления наступило неловкое молчание, заполнившее комнату.

Грим вошел в командную рубку незаметно для всех, в том числе и для трех спорящих. Он был ошеломлен всем происходящим так же, как и другие мужчины. Эта маленькая самка осмелилась спорить с торнианским воином, не говоря уже о том, что он был одним из императорских капитанов, это неслыханно. Что она будет делать, если вызов действительно будет принят?

— Я приму и защищу ее потомство, — вдруг, как будто издалека, он услышал собственный голос. — При условии, что она согласится соединиться со мной и ни с кем другим.

Лиза медленно повернулась в поисках источника глубокого скрипучего голоса, который заставил ее покрыться мурашками и побледнеть. Мужчина стоял у дверей, возвышаясь над остальными, семь футов в высоту (прим. 2,13 м) и там, где они были больше, он был массивнее. Если они были в цвете драгоценностей, он — бронзовый. Его кожа слегка мерцала, переливаясь на жестких мышцах, но ее внимание привлекли его лицо и шея. Толстые темные шрамы, которые начинались чуть выше уха, затем переходили на лицо, горло, шею и исчезали в вороте формы.

— Если она сможет объяснить, почему не носит аромат мужчины, — его темно-серые глаза опасно сверкали. Лиза пыталась прочистить внезапно пересохшее горло, но прежде чем она успела ответить, Верон заявил.

— Вы не можете сделать это, Грим, вы были признаны непригодным для соединения, — в голосе мужчины проскальзывали сочувствующие нотки.

— Это не ваше решение, капитан. Это ее решение, — холодные глаза прищурились. — Рэй поддержит мое требование, если это ее выбор.

Все взоры обратились к ней.

— Марк умер, — с трудом произнесла Лиза. — Почти год назад.

— Его запах соединения по-прежнему сохранился бы, — обвинил Грим.

— Он заболел, в то время как я носила нашего второго ребенка, почти четыре года назад.

Грим нахмурился, когда ее глаза стали грустными.

— Ты ожидаешь, что мы поверим, что ты осталась с ним? — в неверии спросил Верон.

— Конечно, я осталась! — возмущение прогнало печаль в ее глазах, в то время как Лиза смотрела на Верона. — Он был моим мужем! Мы дали клятвы! — она видела шок на лицах воинов.

— Клятвы? — переспросил Верон. Воины не давали обеты женщинам.

— Да, обещания, — девушка оглядела комнату, не в состоянии понять их замешательство. — Любить, уважать и беречь друг друга, в радости или горе, в болезни и здравии, пока смерть не разлучит нас, — снова наступила ошеломленная тишина.

— Ты ожидаешь, что я поверю, что ты сохранила этот… обет. В течение почти четырех лет, не получая никакого облегчения? — в глазах Грима она увидела неверие и шок.

— Это не ваше дело! — сердито ответила Лиза.

— Мое, если ты хочешь мою защиту для своего потомства, — Грим понимал, что заинтригован, когда бледная кожа самки стала розовой.

— Прекрасно! Прошло уже четыре года, с тех пор как мой муж был способен облегчить мое состояние, как ты выразился, — сказала она сквозь сжатые зубы. — Это было тем, что заставило его понять, что что-то с ним не в порядке, но к тому времени было уже слишком поздно.

— Тем не менее, ты осталась, — Грим хотел услышать, как она скажет это сама.

— Конечно, я осталась, я любила его. Он бы сделал то же самое для меня, — это простое заявление было сказано с абсолютной убежденностью. Казалось, что каждый торнианец в комнате потерял дар речи.