Удивительная, ни на что не похожая музыка витала в воздухе, ее мелодия была неуловима, но прекрасна, она ускользала, томя душу тоской по Несбывшемуся, и услаждала слух.

Встал Давид рано, на рассвете. Рыцари дрыхли, дозорные, и те сонно моргали, ежась от утреннего холодка. Одинокие горы впереди вздымались неразличимо черной стеной с четким пильчатым обрезом, подсвеченным зоревыми лучами. Тучи за ночь истаяли и будто перекочевали на землю – туман залил пригородный буш плотной белесой пеленой, густой и почти осязаемой, из которой высовывались одинокие деревья. Туман доходил до зданий, но на улицы не проникал, таял у городской черты, подчиняясь воле неведомых сил. И тишина. Ни малейшего звучка. Даже долгоноги не фыркали – звери лежали, сбившись в кучу, чтобы было теплее, и почивали, взяв пример с хозяев.

Давид медленно, будто боясь громким вдохом разрушить хрупкое очарование восхода, вобрал полную грудь чистейшего воздуха. Да-а. Таким воздухом не дышат – его пить впору, смакуя каждый глоточек и ощущая долгое послевкусие.

А карминно-красная полоса над горами все наливалась и наливалась сочными красками пламени, небосвод все шире, всё ярче проявлял розовые переливы. Две луны висели над городом дольками арбуза.

Первыми тишину нарушили долгоноги – зафыркали, будя остальных, и вся мохнатая куча зашевелилась, стала распадаться на сонных индивидов. Зашуршал полог шатра, и наружу вывалился Зуни-Ло. Волосы его над левым ухом торчали дыбом.

– Что на завтрак, Зуни-Ло? – спросил Давид.

– Грибы, – хрипло ответил оруженосец. – Щас я.

– За ночное дежурство никаких происшествий! – доложил бравый Рагг.

Чудесное утро быстро теряло свою прелесть. Обычная побудка, подъем и всё такое. Пока благородные рыцари оправлялись и совершали утренние омовения, долгоноги громким фырканьем выражали свое нетерпение.

Давид подхватил Мауса под уздцы и сводил к водопою, потом сунул животине большую лепешку. Долгоног прилег и принялся употреблять ее в пищу, напоминая очень большую собаку, грызущую кость.

А после завтрака рыцари продолжили свой поход – все пятьдесят девять человек…

– Двигаемся вдоль окраины на север, – распорядился Давид, – потом свернем в горы, к перевалу.

Виштальский ехал – и думал думу, словно продолжая наяву свои сновидные переживания.

Сколько он уже здесь? Месяц. И все эти четыре недели он только и делал, что нарушал все писаные законы и правила, установленные обычаем.

Его хоть сейчас можно вызывать в КЧП! О, он будет с жаром отправдываться и стучать кулаком в грудь – невиноватый я, так уж всё сложилось и сяк срослось. Живот свой спасал Давид Виштальский, галактист божьей милостью, и других-прочих уберегал от смерти лютой, неминучей.

Правда, одиннадцать мудрых дядь и теть из Контроля Чести и Права тут же спросят его: а почему же вы, Давид Марков сын, не сидели тихо, притворяясь маленькой серой мышкой, желательно дохлой? Занялись бы тасканием по кабакам, волочением за местными красотками, пока не прибудет аварийная команда и не вытащит вас с Маран-им. Так нет же, Давиду Марковичу не сиделось спокойно, он стал вмешиваться в дела аборигенов, то ли спрямляя, то ли искривляя ход истории. Вот, взять хотя бы эту экспедицию к Перевалу. В чем ее смысл? В чем вообще ближайшая цель Большого Жреца? Это же ясно – в подготовке самого настоящего макроскопического воздействия! Обеспечить стабильность и лояльность, всеобщее благоденствие в тридевятом королевстве, в тридесятом государстве. Воздействие такого уровня обычно целый год готовят самые большие спецы по экспериментальной истории, по экспериментальной психологии. Будут корпеть над планом мероприятий, выносить на обсуждение в Совет Мира, согласовывать, подсчитывать баланс горя и радости, уточнять, корректировать, дополнять… А Большой Жрец? А он сам?

Давид усмехнулся. А, плевать… Он со школы готовился стать галактистом и добился-таки своего. И теперь он даже доволен, что произошла та нелепая ошибка, занесшая его на Маран-им. Спасибо Григорию. А то сидел бы сейчас на Тьете, изображая из себя «жучок» для подглядывания и подслушивания… Наблюдатель. Что толку быть соглядатаем? С тем же успехом можно и киберразведчиков запустить.

Зато здесь он вон как взлетел! Уже в младших приорах ходит, и это не последний его чин. Найти бы еще тот обруч. И почему он постоянно ассоциируется у него с кольцом всевластия?..

– Тавита! Кхенти, то есть! – крикнул Зесс. – Гляди!

Давид поглядел. И удивился. Колоссальные дома впереди лежали вповалку, как те юлы, у которых завод кончился. Наклонные стены зданий носили следы сильнейшего термического воздействия – они оплыли и отекли, обвисли гигантскими потеками. А за этими руинами простиралась область полного разрушения. Там ничего не высилось и даже не лежало – темно-коричневая проплешина застывшего шлака блестела на солнце, покрытая трещинами, вздутая полупрозрачными пузырями. Проплешина стелилась на несколько километров, и там, вдали, в расплав был погружен исполинский корабль – цилиндр, свернутый как шина атомокара, – в поперечнике никак не меньше пятнадцати километров, если не всех шестнадцати.

Необъятный тор лежал косо, одним краем погрузившись в когда-то расплавленный грунт, а другой половиной опираясь на целый городской квартал – здания покосились, но не рухнули.

– Блестит, – определил Когг, рассматривая новое чудо из-под руки, – значит, корабль!

Давид только головой покачал. Преподы, помнится, всё твердили курсантам, как опасна для отсталой цивилизации встреча с пришельцами, как, дескать, велик будет психологический шок. Как же! Рыцари взирали на корабль с величайшим почтением, они молились, поминая всуе имя Творцов, глядели, открыв рот от изумления, но шокированы не были. Ничуть. Они ведь знали, что есть такие корабли, и относились к этому спокойно. Курредату – катамаран, Творцам – «летающие стойбища». Каждому свое. По справедливости.