— Я не хотел вас обидеть!

— Обидеть вы меня не хотели, но разоблачить или, скажем, развеять туман таинственности над моей головой… попытались.

— Простите! Вы меня не так поняли! — Фырнин сделал отчаянную попытку вернуть разговор в милое и слегка мистическое русло, однако Элеонора легко и небрежно пресекла его попытки.

— Не надо нас дурить, — сказала она, пренебрежительным движением руки как бы отбрасывая нечто несущественное. И опять в ее голосе прозвучала вульгаринка, которая так понравилась Пафнутьеву несколько минут назад. — Хотите, вам кое-что предскажу?

— Хочу, — сипловато произнес Фырнин и невольно сглотнул набежавшую слюну.

— Вы не сделаете карьеры. Не станете богатым и знаменитым. У вас нет той силы, которая позволяет человеку перешагивать через ближних. И они вам этого не простят. Самое большее, на что можете рассчитывать в жизни, — это признательность или, скажем, любовь друзей.

— И женщин? — попытался пошутить Фырнин, но Элеонора отсекла и эту его попытку.

— Друзей, — твердо повторила она.

— Не так уж мало, — уныло согласился Фырнин.

— Это очень много.

— Скажите… Долго ли мне осталось жить?

— В ближайшие лет двадцать можете об этом даже не думать.

— А потом?

— Потом можете задуматься.

— Скажите, Элеонора, если вернуться к теме нашего разговора, к первым моим вопросам…

— Я увидела Объячева в кровати с окровавленной грудью.

— Но ему стреляли в голову.

— Может быть, в голову, может быть, стреляли… Мне об этом ничего не известно.

— Вы сказали, что мы очень скоро узнаем имя убийцы…

— Я этого не говорила.

— Ну, как же, только что…

— Я сказала, что следствие закончится быстро. Про убийцу я не произнесла ни слова.

— А могли бы?

— Нет. Здесь не все просто и очевидно… Какие-то наслоения изображений, желаний, пространств, интересов. — Глаза Элеоноры сделались отрешенными. — Если не возражаете, на этом остановимся, — она улыбнулась беспомощной улыбкой. — Я устала. Мне нельзя уставать.

— Почему?

— Долго прихожу в себя. — Элеонора отбросила назад волосы, поправила шаль и поднялась из студийного кресла.

На этом передача закончилась, в кадре снова появилась смурная физиономия Фырнина, который ловкими обтекаемыми словами в несколько секунд подвел итог разговора с гадалкой и попрощался с телезрителями.

— Что скажете, молодые люди? — обернулась от экрана Маргарита. На губах ее блуждала ироническая улыбка, в пальцах раскачивался длинный мундштук с дымящейся сигареткой.

— Баба — не дура, — ответил Пафнутьев. — Она здесь бывала?

— И не один раз!

— Это кое-что объясняет.

— Что же именно? Наличие трех женщин?

Последнего вопроса Пафнутьев не услышал — он отошел к окну и набрал по сотовому номер Фырнина. Тот отозвался сразу, видимо, уже торчал в студийной курилке.

— Она больше ничего не добавила? — спросил Пафнутьев.

— Добавила. Говорит, ничего не вижу из-за потока несущихся денег. Прямо по воздуху, говорит, несутся и в какой-то черной дыре исчезают. Не то денежная метель, не то снегопад… И такая вот подробность, Павел Николаевич… Доллары. Это все доллары.

— И исчезают?

— Так она сказала.

— Я звоню из дома Объячева… Она бывала здесь.

— Павел Николаевич… Она бывала во многих местах. Элеонора вообще предпочитает работать на дому. Как я понял, женщина она наблюдательная, и многие подробности домашней жизни ей помогают. Кроме того, у себя дома люди более раскованны.

— И щедры, — добавил Пафнутьев.

— А что? — удивился новому повороту Фырнин. — Это не так уж плохо для ее профессии.

— Разберемся, — сказал Пафнутьев.

Обернувшись, он заметил, что в каминном зале стоит полная тишина, и все внимательно вслушиваются в его разговор с Фырниным. И хотя он говорил вполголоса, наверняка его слышали и Вохмянин, повернувшийся складчатым затылком ко всем остальным, и Маргарита, потягивающая сигарету из длиннющего мундштука, и молчаливый Вьюев, который за вечер, кажется, не проронил ни единого слова. Но к виски прикладывался, причем, охотно — и это заметил Пафнутьев.

Разошлись поздно, когда закончился показ очередных «Секретных материалов» — нечисть из потустороннего мира вмешивалась в жизнь людей, насылала на них порчу и смерть. Сами по себе вскрывались могилы, мертвецы шастали среди живых, а живые, оказывается, давно уже были мертвецами и тоже не упускали случая заявить о себе и свести какие-то давние счеты.