Шрифт:
– Нет, это только уклонение Руссов от мира, – сказал Цимисхий, довольный новостью, сообщенною послами. – Тем лучше! корабли мои прибыли.
И немедленно Цимисхий велел идти кораблям своим к Доростолу и, вступив в бой, осадить город со стороны Дуная. По данному знаку к сражению развернулось царское знамя, и Цимисхий двинулся со всеми силами на нагорный укрепленный стан Руссов. Началась жаркая битва. Бодро Руссы отражали наступающие полки врагов; но голос Святослава не раздавался перед рядами, не вызывал дружину свою на победу или на гибель. Не будь боя позади ее, на Дунае, она бы отстояла поле; необходимость принудила отступить в стены Доростола и обороняться за оградами.
Флот греческий стеснил русские корабли под самым городом, занял рукав Дуная, облегающий Доростол. Руссы были осаждены со всех сторон; уныла душа их; не слыхать живительного голосу.
– Братья мои и отроки! не умирать нам взаперти, умрем лучше в открытом поле!
Но где же Святослав?
С полком отчаянных всадников мчится он к куле главаря урманского.
Воян явился к нему в стан под Доростолом и с слезами на глазах сказал ему:
– Князь Святослав, спаси королевну, племеннйцу мою, покуда не пришло время конечной ее погибели!
– Воян! – сказал Святослав. – Я добуду ее из плену греческого! Борис воссядет на престол свой!
– О, если б она была с братьями своими в плену у Греков, я бы ждал спокойно твоей победы: кто против бога и тебя, Святослав.
– Где же она? – вскричал Святослав.
– Где? Пойдем, выручим ее! Возьми полк дружины с собою, и, бог даст, завтра в ночь рассыплем стены ее темницы, куда заключил ее хищник комитопул.
Не задумался Святослав, не выждал утра; велел вскочить на коней всадникам полка княжеского и, как туча на ветрах, понесся вслед за Вояном и Мавренем в трущобы шумские.
Не слезая с коней, мчались они ночь и день; к вечеру Маврень сказал:
– Стой! Близко. Кони измучились, надо дать им отдых да решать, что делать. Здесь одной силой не возьмешь: стены высоки; покуда взберемся на них по высоким елям вместо лестниц да заведем бой, стража урманская не ляжет мертва, не вырезав всех жен главаря; а вместе с ними и Райне будет та же участь. Был такой пример при Симеоне.
Поразила, эта новость Святослава; у него и душа и руки жаждали кровавого боя.
– Что ж будем мы делать? – вскричал он. – Или подползем гадами под сонных злодеев?
– Э, нет, князь великий, – отвечал Маврень, – мы повестим о приходе своем гулкими бубнами, звонкою песнею! Я научу певцов твоей дружины петь такую песню, что гусары встретят нас как родных. Пойте, братья, за мной:
Гой, гусаре, песню заневахме! Иди, песня, из уст в уста ладно! Встречай, Майя, единого сына, А сестрица – родимого брата, А девица – заручника-друга!Ладно пойте, братья!
Гой, спытаем, все ли гласы вкупе, Нет ли в битве со врагом измолкших? Слышно ль Майе радостный глас сына? А сестрице – ласковый глас брата, А девице – сердечный глас друга?Ладно! пойте, братья!
Чу, навстречу идут домачицы, Копят слезы на печаль, на радость, Отзовется ль радостный глас Майе, А веселый – милице-сестрице, А сердечный – душице-девице?Ладно! Ну, я еду вперед повещать, что идем; спуститесь с горы, я буду уже у оград кулы. Послышите звук рога – запевайте; по второму знаку – рысью выберетесь из лесу на долину; тут ни дороги, ни тропинки нет; а доедете до речки, речкой по воде вправо; ступайте, куда извивается между крутью берегов, приведет под скалу; тут налево выбита по скале дорожка в гору, как раз к воротам кулы. Ну, с богом!
И Маврень помчался рысцой вперед; подъехав к воротам оград кулы, он затрубил с треском в медный рог, так что стражи над воротами и на боковых башнях вздрогнули и в один голос подали оклик.
– Спите вы, братья! По первому звуку голоса не подали! а главарь со всем гусарством под горой! – вскричал Маврень. – Да, ну! не слышите! откладывай ворота! – И Маврень загремел в рог снова.
Дружина Святославова с звонкой песнею вышла из лесу в долину, покрытую непроходимым терном. На противоположном берегу, на обрывистой скале, видны были стены и башни кулы. По камышкам речки, как между двумя гранитными стенами, пробирались они к куле.
Между тем всполошенная стража подала знак старшине и привратнику. И когда по второму звуку рога отвалили ворота, Святослав с дружиной своей скоком взлетел по вырубленной в скале от истока речки дороге, и прежде нежели стража кулы опомнилась, он уже был на дворе замка. Стража перевязана, все входы и выходы заняты Руссами.
Убитая горем, выплакавшая все слезы скорби и любви, Райна не привыкла еще засыпать под черными сводами своего заключения. Вокруг закоптелых стен широкие лавки устланы были дорогими коврами, обложены подушками, и это составляло все украшение покоя. Пространен, мрачен и пуст он был; слабый свет ночника в стене освещал Райну; Райна сидела, склонив голову на кисть руки, как бездыханная, а в углу спала старуха.