Настал день, Воян принялся за окончательную работу. Он вглядывается пристально в образ витязя, поверяет сходство с памятью.

– Воян, для чего тебе это изображение? – спрашивает Райна боязливо.

– Погоди, погоди! – прошептал Воян вместо ответа, окинув недовольным взором работу и бросив кисть, порывисто схватил резец.

– Воян! – вскричала Райна, удерживая невольным движением его руку.

– Что с тобой, Райна? – спросил удивленный Воян.

– Не убивай его! – проговорила Райна умоляющим голосом.

– Понятна мне боязнь твоя, Райна, – сказал Воян, горько улыбнувшись. – Суеверие быстро заражает людей! Знаешь ли, чей это лик, Райна? Это лик врага нашего.

– Все равно, – произнесла Райна.

– Не бойся, племенница моя! Хоть это лик врага нашего, однако ж не для того изобразил я это величие и красоту, чтоб в безумном суеверии сокрушить свой труд. Нет, я хотел только сохранить в память себе и людям лик добросанного князя Святослава.

– Святослава! – произнесла с удивлением Райна.

– Может быть, из врага преобразится он в союзника и братья твои поставят этот лик в престольной палате.

– Сбудется ли это? – сказала Райна, смотря задумчиво на изваяние. – Так ли отражается в глазах его великодушие, как ты изобразил? В самом ли деле так чуден образ его?

– Чуден образ его, – отвечал Воян, – в женах нет тебе подобной, а в мужах ему равного.

По ланитам Райны пробежал огонь, на взор опустились густые черные ресницы. Она молчала, едва переводя дыхание, смотрела на образ Святослава. Горячи ее думки, жарки мысли Райны.

А между тем Святослав мирится в душе с Болгарией.

Приехал к нему от греческого императора калокир поздравлять с победой, утвердить любовь между Греками и Руеью, положить ряд о разделе Болгарии и писать речи на хартию… [363] Никифор назначил калокира правителем той части Болгарии, которая достанется по договору Грекам.

– Ступай к царю своему, – отвечал Святослав, – скажи ему, что чужого наследия не поделю с ним. Пусть шлет с честью в Преслав сына Петрова, Бориса, и будет он нам обоим не противник, а друг и союзник.

Никифор не мог противиться требованиям Святослава.

Он не имел ни сил, ни средств, ни желания ополчиться на внешнего врага: его внимание было устремлено на личного врага, которого он видел в военачальнике Цимисхий.

Победы Цимисхия в Азии над Сарацинами прославлялись народом, имя его гремело в песнях и стало страшно Никифору, который припоминал, что подобная же слава и победы над Сарацинами открыли и ему путь к престолу, видел охлаждение к себе народа и что-то недоброе в безмолвной покорности всех окружающих: счастие Никифора было на исходе.

В этом положение дел желание Святослава было исполнено беспрекословно: Борис с братом своим с честью был отпущен из Царьграда. Боляре и народ встретили его на краинах царства, а дружина несла на щите к Преславу, где ожидали его русский князь и все священство.

Пораженный сходством Бориса с изображением сестры его, Райны, Святослав крепко обнял его как брата и как хозяина ввел в палаты королевские.

– Теперь я твой гость, Борис, – начал он, переступая порог престольной палаты, но слова его замерли на устах. Лик королевны Райны снова сидит на пристольце. Вот он ожил и с криком: «Брат мой!» – бежит навстречу Борису и бросается в его объятия.

– Князь великий, Святослав, – кто-то говорит Святославу, – ты сдержал слово свое, и королевна сдержала свое. – Но он ничего не слышит; в первый раз в жизни он счастлив и начинает чувствовать в себе полноту жизни.

– Брат, Борис, – сказал он наконец, – пусть и сестра твоя, королевна, меня не чужим называет.

– Райна, это благодетель наш! – сказал Борис, лобзая его лобзанием сердца. – Как меня, брата твоего, люби его больше всех.

Райна взглянула на Святослава, и вся сгорела. Красота ее как будто сбросила вдруг печальные одежды и явилась во всем блеске очарования.

Ни одна победа не празднуется так искренно и радостно, как подвиг великодушия.

Народ со всей Болгарии стекался в Преслав на великий праздник, на благодатную погоду после бури. Взоры всех слезились от радости, и на народе, как на облаке, отражалась радуга мира, знамение завета между Русью и Болгарией.

Когда в день коронования Бориса дружина русская села за браные столы, поставленные на оболонье [364] преславском, и грянула мечами в кованые щиты во славу короля Бориса и гостя его, великого князя русского, Святослав, одушевленный благостию мира, возгласил любимое слово своей матери: Братья! Раскуем мечи на орала, а копья на серпы! Не на кровавом мы поле, не на костях вражьих пируем, не тризну правим!