Шрифт:
Осталось четыре минуты. Я повернулась и бросилась бежать.
Эти несколько минут слились в сплошной поток бивших мне в лицо веток и листьев, камней, на которые я ступала, острых сучьев, впивавшихся в ноги, собственное дыхание оглушало меня, я неслась под гору так быстро, как в жизни не бегала. На часы не смотрела, не теряла и секунды. Добежала до стены нашего сада, перелезла, приземлилась на траву – о, она мягкая словно мех по сравнению с тем, по чему мне пришлось сегодня ступать. Увидела в окно гостиной папу, маму и Мэри Мэй. Все смотрели на большие настенные часы. Папа расхаживал из угла в угол, мама прижала руки к груди, молясь о чуде, как недавно молилась и я. Я толкнула заднюю дверь и рухнула к их ногам, на колени, задыхаясь, плача, не в силах не то что вымолвить слово – дышать. Я даже толком ничего вокруг себя не видела, так кружилась голова.
Потом я подняла взгляд.
Минутная стрелка только что отметила первую минуту двенадцатого.
В отчаянии я оглянулась на Мэри Мэй – говорить все еще не могла, пыталась отдышаться.
– Одиннадцать ноль одна, – произнесла она.
Мама и папа оба вскрикнули – от гнева, от несправедливости.
И вдруг ожили часы на ее руке, подали сигнал. Она в растерянности поднесла их в глазам, вгляделась в циферблат. Вот как: наши часы чуть-чуть спешат. Разумеется, комендантский час настает по часам надзирательницы. Мама и папа тоже это сообразили, замерли, смотрят на Мэри Мэй, дожидаясь от нее подтверждения.
И я смотрю на нее с пола, снизу вверх, меня вдруг разобрал смех. От смеха болят зашибленные Логаном ребра, но почему-то боль только провоцирует смех. Я легла на пол и смеюсь, держась за бока, голова в крови, руки и ноги исцарапаны, иссечены, я смеюсь как безумная и не могу остановиться.
Успела.
Всех обошла.
25
Мобильный зазвонил в четыре утра, вырвав меня из кошмара. Мне снилось, будто я нахожусь в помещении для зрителей, а в камере Клеймения – Кэррик, уже привязанный к креслу. Ему не дали обезболивающее, он кричит, лицо его искажено мукой, но я не слышу крика, я только вижу его лицо, – наверное, это потому, что я никогда не слышала его голоса. Никогда не слышала. Я прижимаю ладони к стеклу. Рядом с Кэрриком в камере Клеймения вместо Тины, Джун, Барка и Фунара вчерашние Логан, Наташа, Гэвин и Колин.
– Ты кое-что утаила от меня, – слышу я в трубке голос Пиа. Низкий, настойчивый голос, не привычное ее чириканье в эфире, так что я не сразу поняла, что происходит, не сразу преодолела разрыв между явью и сном.
– Утаила? Что?
– Твоих родных вывели перед пятым Клеймом, но там еще кое-кто оставался. И он видел, что произошло. Верно?
И тут я разом проснулась. Села в постели, охнула от боли: здорово же меня Логан пнул.
– Что с тобой?
На миг я прикрыла глаза, сделала глубокий вдох, дожидаясь, чтобы прошло головокружение.
– Селестина!
– Тут я, тут.
– Мне известно, что ты спрашивала в замке также и мистера Берри.
Что-то она разнюхала.
– Это мой адвокат. Мне нужен его совет по моему делу.
– За последние дни ты оставила на его автоответчике семь срочных сообщений. Почему?
Я замерла. Как она это разнюхала?
– Мистер Берри присутствовал при Клеймении? – торопливо, настойчиво продолжает она. – Он все видел?
Как поступить? Я не уверена, что с Пиа стоит делиться. Не уверена, можно ли ей доверять.
– Кто там с вами?
– Никого. – Судя по звуку, она перемещается с места на место, что-то щелкает в телефоне, иногда голос исчезает. – Честное слово, Селестина, только я. Поверь мне.
Мурашки бегут по коже. Решающий момент: пан или пропал, если я доверюсь, а она мне лжет, я подвергну мистера Берри серьезной опасности. А после вчерашнего я вообще-то не верю никому. Но если я останусь одна, то кто же мне поможет справиться со всем этим?
– Пиа, я не готова играть по вашим правилам, – говорю я. – Мне нужно знать, зачем вы об этом спрашиваете.
Она что-то ответила, но я не разобрала.
– Что? Пиа, где вы? Связь очень плохая.
– Не важно. Думай, Селестина, думай. Ты что-то скрываешь от меня, а мне нужно это знать.
Как мне все это надоело! Каждый норовит что-то урвать от меня.
– Чего ради я стану вам рассказывать? – зашипела я в трубку, стараясь не разбудить домашних. – Чтобы вы опять все перевернули, как судье Кревану угодно? Правду он вам опубликовать не позволит. Если никто ничего не говорит, так на то есть причина: он избавился от всех свидетелей. И, вполне вероятно, сейчас он слушает наш разговор. Почем мне знать, может, вы пытаетесь меня подставить? Помогаете ему выяснить, не осталось ли свидетелей?
– Он не может подслушать этот разговор, – возражает Пиа, а голос ее то возникает, то исчезает, заглушенный щелчками. – Ты можешь мне довериться. Ты должна довериться мне, – повторяет она, на этот раз более отчетливо. – У тебя ведь больше никого нет, Селестина. Кто, кроме меня, сможет найти для тебя нужные сведения?
Я торопливо соображаю.
– А что взамен?
– Селестина! – Она переходит на визг. – Я пытаюсь помочь тебе.
– Нет, только самой себе.
– Хорошо, – вздыхает она. – Чего ты хочешь?