Дети обычно начинают отождествлять себя с изображением в зеркале приблизительно в 15—18-месячном возрасте. Психоаналитик Жак Лакан назвал этот период развития «зеркальной стадией», или Stade Du Miroir. Во время празднования Дня Благодарения Элиот находился как раз в этом прелестном возрасте. Разумеется, когда Кристофер достиг возраста Элиота, он тоже начал целовать зеркало. Ему также хотелось целовать и большой круглый кран в нашей ванной, и блестящие ложки, и стальные кастрюли, и стеклянные дверные ручки – все, где он видел свое отражение.

Приблизительно в три года дети начинают дружить с зеркалом – они любят все, что в нем видят. В это время ребенок узнает: «У меня есть тело». Но все же для малыша его тело пока играет роль своеобразного дресс-кода, который необходим для получения жизненного опыта. Это время для «примерки» разных лиц, время кривляния, игры в «Пикабу» [4] и придумывания нелепых танцев. Кристофер и Бо просто забавляются тем образом, который они видят в зеркале. Мои дети часто играют со своим отражением, точно так же, как Питер Пэн [5] играет со своей тенью.

Игры со своим отражением, эксперименты, направленные на понимание того, «Кто я?», «Что значит быть собой?», поначалу забавляют маленького человека. Но это длится недолго. Поскольку мы со временем начинаем отождествлять себя со своим эго, наш настрой меняется. Нам становится неловко находиться перед зеркалом, мы стесняемся. Мы то жаждем внимания, то избегаем его. Если мы бежим от любви, то сталкиваемся со страхом. Когда мы начинаем оценивать себя, мы теряем из виду наше первоначальное лицо. В итоге получается, что отражение, которое мы видим в зеркале, составлено из оценочных суждений. Оно – не настоящее Я.

Птица-душа, наша истинная природа, по-прежнему поет, но трудно расслышать ее песню за хриплыми воплями нашей отраженной самости, которая ощущает себя изолированной и боится. Красота, которую мы когда-то видели в зеркале, по-прежнему с нами, но она искажена нашими критическими оценками. Мы сможем увидеть ее снова, если прекратим оценивать, но давать оценку вошло у нас в привычку. Мы убеждены, что наш внутренний судья все видит. Но верно и обратное: мы прозреваем только тогда, когда перестаем судить.

– Первый раз я пыталась покончить с собой, когда мне было девять лет, – говорит мне Луиза.

– И что?

– Ну, очевидно: попытка не удалась.

– Мир никогда бы не узнал Луизу Хей, если бы такое случилось.

– Верно, – улыбнулась она.

– Так что все-таки произошло?

– Мне всегда запрещали есть какие-то ягоды, растущие на одном холме, потому что они ядовиты и от них можно умереть. А однажды, когда у меня все было плохо, я наелась этих ягод, легла и приготовилась к смерти.

Луиза и я сидим перед большим зеркалом, которое висит в кабинете ее дома в Сан-Диего. Мы делимся друг с другом воспоминаниями о детстве. Общаться перед зеркалом – инициатива Луизы. Она говорит, смотря прямо в зеркало, – Луиза поддерживает зрительный контакт со своим отражением. Удивительно: она позволяет себе быть предельно открытой и уязвимой. Когда Луиза вспоминает свое детство, ее голос мягок и добр. Но иногда в ее интонациях проскальзывают грустные нотки – Луиза полна сострадания к той девятилетней девочке, которой была.

– Почему ты захотела убить себя? – спрашиваю я.

– Мне казалось, что я бесполезная.

– Но было ли время, когда ты себе нравилась?

– Да, в самом начале. Но все изменилось после развода родителей. Моя мать второй раз вышла замуж за человека, который всячески оскорблял меня. В нашем доме было много насилия.

– Как это грустно слышать, Луиза.

– Моя семья давала мне понять, что я никчемная.

Когда Луиза была подростком, над ней надругался сосед. Этого человека приговорили к шестнадцати годам лишения свободы. Когда Луизе было пятнадцать, она уехала из дома. «Все, чего мне хотелось, – это быть доброй к людям, но я понятия не имела, как быть доброй к себе самой». Дела шли от плохого к худшему. «Я жаждала любви, поэтому легко обманывалась», – продолжает свой рассказ Луиза. Она сближалась с каждым, кто ей казался хорошим, и вскоре забеременела. «Я не могла заботиться о ребенке, потому что я и о себе-то не могла заботиться».

Подошла моя очередь поведать о своем детстве. Луиза задает мне вопрос: «Когда ты был ребенком, чего тебе хотелось больше всего?» Я внимательно вглядываюсь в свое отражение. Поначалу мне ничего не приходит в голову. Но затем подступают воспоминания. «Я хотел быть заметным», – говорю я. Луиза просит уточнить, что я имею в виду. «Я хотел, чтобы кто-нибудь сказал мне, кто я такой, почему я здесь и что в конце концов все будет хорошо». Я был любознательным ребенком, и меня занимали все эти вечные вопросы: «Кто я?», «Что реально?», «Почему я живу?».