Шрифт:
— А потому, Серега, что наш язык нам запретили! Да хитро так, с вывертом, мол, «хотите, учитесь на родном, молдавские классы никто не отменял»… Ага, как же! Только вот потом куда поступишь? В сельхоз, что ли? А кто на русском учится, те в Москву могут поехать, в Питер, в Одессу… Вот и получается, что они самых умных подкупают. Те там и остаются. Манкурты! [10]
— А если и возвращаются, то преподают тем, кто по-русски учился, — вступил в разговор Аурел, у которого язык был подвешен получше, — потому что терминов на родном языке не знают. А на молдавском, получается, преподают те, кто в хороший вуз поступить не смог. И учителей они готовят похуже. Вот и выходит, что всюду у них своя русская мафия. И даже с тобой, нашим парнем, мы сейчас на их языке говорить должны! Все они за счет языка контролируют! — тут он с демонстративной злостью врезал кулаком по стене.
10
Манкурт, согласно роману Чингиза Айтматова «Буранный полустанок» («И дольше века длится день»), — это взятый в плен человек, превращенный в бездушное рабское создание, полностью подчиненное хозяину и не помнящее ничего из предыдущей жизни. Молдавскими националистами тех времен термин использовался в значении «предатель».
— Но мы им теперь покажем! — прогудел Царан. Прозвучало это достаточно грозно, особенно — учитывая его мрачную внешность, короткую, «спортивную» прическу и вечную привычку чуть что, рваться в драку. Даже над прозвищем никто не решался смеяться, хоть оно и было до недавнего времени весьма обидным. [11]
Сергей промолчал. И это очень не нравилось Аурелу. В его группе уже хватало «кулаков», не хватало «голов» и «языков». Агитаторов. Таких, чтобы новых людей убеждали и приводили. Не все ж ему, Аурелу, самому возиться. И на эту роль Серега вроде подходил. Надо было только испытать его. Да и просьбу одного «уважаемого» человека заодно выполнить.
11
Царане — лично-свободные, но феодально-зависимые крестьяне. В Молдавии того периода это слово использовалось в том же смысле, что и «деревня» в русском языке или «реднек» — у американцев.
В этот момент тот, кого они поджидали, появился из-за угла. «Черт, здоровый какой! — с легкой опаской подумал Аурел, — может, ну его? Для проверки Сереги кого другого подыщем? А то ведь Серега и зассать может… А этого потом впятером встретим, не отмашется…»
Но Царан, который тоже был в курсе, кого они тут ждут, уже двинул навстречу запоздалому прохожему.
— Бунэ сяра! — поздоровался он с поджидаемым ими мужиком. [12]
— Добрый вечер! — отозвался тот, спокойно глядя на троицу молодых людей.
12
«Добрый вечер» (молд.).
И это спокойствие Аурелу не понравилось больше всего. Мужик, несмотря на возраст слегка за сорок, был крупным, но здоровым. И уверенность его при встрече в безлюдном переулке была не напускной, это Аурел чувствовал, что называется, нутром. Но остановить уже «легшего на боевой курс» Царана было невозможно.
— Невежливо это! — перешел на русский Царан, одновременно надвигаясь на мужика. — Мы к вам на языке этой страны обратились. Его уважать надо. И отвечать на нем же!
Аурел понял, что остановить Царана не удастся, и привычно зашел с другой стороны, одновременно присоединяясь к «наезду»:
— Или страну не уважаете? Суверенную, между прочим!
— И нас ты тоже не уважаешь? — перешел «на ты» Царан, — мы для тебя лишь тупые царане, да? А ты знаешь, падла, что «царане» — это значит крестьяне? Что именно царане вас всех, оккупантов, и вашу Россию сраную кормят? Знаешь, нет?
Он уже почти перешел к действиям, когда неожиданно вмешался почти забытый им Сергей:
— Стойте, парни, вы чего? Это ж отец Юрки, кореша моего!
Но у Царана уже «упала планка», и остановить его было невозможно:
— Манкурт! — со злобой выкрикнул он и ударил Серегу в пах, потом, когда Серега скрючился от боли, добавил коленом в лицо, а затем, уже упавшему, зарядил ногой в живот. Эта серия была его «коронкой». Царан, не останавливаясь и явно забыв о планах Аурела на Серегу, собирался продолжить избиение, однако позабытый им мужик сделал короткий шаг, сближаясь, и всего одним ударом остановил избиение.
«Хороший крюк, ставленный!» — невольно восхитился про себя Аурел. Мужик и правда имел основания для спокойствия. Царан в нокдауне, пока он придет в себя, мужик явно успеет справиться с ним, Аурелом. Царана все равно увести не удастся, вон сидит, головой крутит… А даже и удалось бы, свидетель у мужика все равно имеется. Аурел вздохнул. Нет, менты их не посадят, ведь конфликт с «оккупантом» был на национальной почве… Но вот авторитет его группы и его лично упадет.
— Вставай, Царан, пошли! — обратился он к подручному, скорее для демонстрации мирных намерений мужику, чем реально рассчитывая, что тот его услышит.
Так и оказалось. Пришлось наклониться, обхватить покрепче и подымать практически самому. Мужик посмотрел, как Аурел, приобняв за плечи, тащит Царана прочь, затем склонился над Серегой:
— Парень, как ты?
Тот только глухо застонал.
— Что ж ты с дрянью-то такой связался? Это ж нацики, хуже фашистов…
При этих словах у Аурела от бешенства свело скулы. Их не могут, не смеют сравнивать с фашистами! У него дед погиб, с фашистами сражаясь! А они не фашисты, они — патриоты!
В бешенстве, уже ни о чем не думая, он достал из левого рукава телескопическую дубинку и с разворота, всем телом, ударил ею мужика по голове. А затем, когда мужик упал, ударил еще раз, и еще, не разбирая, куда попадают удары, и вообще, по кому из двоих лежащих он бьет. Они не смеют, не смеют ТАК называть их, патриотов своей страны…
Просьба «уважаемого человека» — побить, но не калечить, была им забыта напрочь. Он бил и бил, пока немного оклемавшийся Царан не оттащил его от жертв и не поволок прочь.