Затаив дыхание Алеша медленно и осторожно берет свой пояс в руки и, чуть дыша, окружает им ноги дикаря. Тот все еще стоит в задумчивости, не подозревая о грозящей ему опасности. А толстый, крепкий пояс незаметно окружает его ноги чуть выше щиколотки, поверх ступней… Совсем уже замерло дыханье в груди Алеши…

— Держись!… — неистово выкрикнул он вдруг, затягивая разом оба конца пояса обеими руками.

Ошеломленный неожиданным криком дикарь хотел рвануться вперед и в тот же миг тяжело рухнул в траву, связанный по ногам.

Не теряя минуты Алеша кошкой прыгнул ему на грудь и, не дав опомниться, свободным концом пояса скрутил его руки. Потом выхватил кривой нож из-за пояса дикаря. Последний лежал на траве беспомощный как ребенок и, дико вращая глазами, силился порвать пояс, плотно скрутивший ему ноги и руки. Но толстая холстина была соткана прочно. Да и Алексей следил зорко за каждым движением врага.

— Коли двинешься — убью!… — сверкнув на пленника грозным взором вскричал он, и, так как тот не мог понять его слов, приставил к груди дикаря его же нож.

Все это произошло не больше, как в минуту.

Глаза татарина вспыхнули злыми огоньками.

Алексей, все еще сидя на его груди и держа нож у сердца врага одной рукою, другую приставил ко рту и громко крикнул:

— Сюда, ребята, на помощь!…

Гулким раскатом пронесся его призыв по тайге. Вскоре из кустов орешника выглянула скуластая физиономия Ахметки.

— Ай, хорошо пленник!… Больно хорош!… Поймал пленника, бачка!… Князь Таузак это, самого Кучума ближний человек, — мотая головой и поблескивая глазами повторял он, разглядывая связанного татарина как диковинную, редкую вещицу.

Тот только метнул на него свирепым взором.

— Джан Кучик! [по-киргизски значит — собачья душа; приверженцы Кучума ненавидели перешедших в подданство русских своих соплеменников и поносили их] — произнес он хрипло и плюнул в сторону Ахметки.

— Што он лопочет? — заинтересовался Алексей.

— Ругается, бачка… Ну, да поругаешься ты у нас, постой, как поджаривать тебе пятки станем, — зловеще блеснув глазами прошипел Ахметка.

— К бачке-атаману сволокем его, бачка, на помощь только кликнем своих, — суетился проводник.

Но и скликать не пришлось прочих охотников. Они прорвались сквозь чащу, теперь были тут же и помогали связывать Таузака. Потом освободили его ноги и погнали вперед, прямо в стан Ермака, хваля по дороге своего юного товарища, сумевшего раздобыть атаману такого важного языка.

— Атаман, гляди, никак волокут наши особую дичину к твоей милости, — разглядев своими зоркими глазами приближающуюся к стану группу охотников произнес Кольцо.

Ермак, задремавший у костра на вдвое сложенном потнике, с живостью юноши вскочил на ноги.

— И то, особая дичина, Иваныч! Языка раздобыли!… Эка, молодцы у меня ребята! — оживляясь вскричал он.

Вмиг стан засуетился и высыпал навстречу охотникам. Ахметка первый выскочил вперед и спешно стал докладывать, как «молодой бачка» полонил батыря и как позвал на помощь, и как связали они пленника, ровно барана.

— Неушто один одолел, Алеша? — ласково блеснув на юношу своими быстрыми глазами спросил Ермак.

— Один, атаман, — не без некоторой гордости отвечал тот.

— Ай да Алеша! Ай да князенька! Исполать тебе, друже! — обласкал еще раз Алексея Ермак и вмиг светившееся лаской лицо его приняло суровое, грозное выражение. Острые глаза, как две раскаленные иглы, впились в пленного киргиза.

— Гей, толмача мне! — крикнул он повелительно и сурово в толпу казаков.

Ахметка, владевший сносно по-русски, выступил вперед.

— Скажи твоему нехристю, штобы все без утайки нам поведал — где живет Кучум и как нам пройтить к евоному граду, и много ль там воинов припасено ноне у ево… Все штоб без утайки поведал сейчас же, не то тут же ему карачун придет. Так и скажи, — сурово и грозно приказал атаман.

Едва окончил свою речь Ермак, как Ахметка уже замахал руками, замотал головою и залопотал что-то быстро-быстро, обращаясь к татарину на своем родном языке.

Но чем больше горячился толмач, тем спокойнее становилось лицо пленника. Горделивая усмешка повела его губы. Он, словно нехотя, открыл рот и произнес одну только фразу, холодную и острую, как жало змеи:

«Не хочет Таузак говорить с изменником, с джаман-кишляром» [с подлецом].

Ахметка как мячик отскочил от него. Лицо толмача позеленело от злости. Зеленые же огни забегали в глазах.