Шрифт:
– Знаю. Они хотели отнять княжение у моего отца, князя Георгия Всеволодовича.
– Князья промеж себя не поладили: сидеть ли во Владимире князю Георгию Всеволодовичу или его родному брату Константину ростовскому? Брат на брата с ножом полез. Каин Авеля хотел зарубить. Заставили братья за себя биться простых мужиков. Нам-то не все ли равно, какой брат будет сидеть на нашей спине: Константин или Георгий? Так князья мужиков не пожалели, и покатились глупые крестьянские головы! О татарах тогда и не слыхивали, а братья резались хуже татар. Теперь князь Георгий Всеволодович, твой батюшка, небось почесывается да охает: как бы у колдунов найти живой и мертвой водицы и поднять против татар этих десять тысяч покойничков? Эх, княжич Владимир, в том-то и беда, что покойничков никакими ни заговорами, ни молитвами не подымешь! А кто из стариков остался жив, как я, кто бился в Липице и помнит, что с нами князья сделали, так те за князем Георгием не пойдут!
– Ты что же речи ведешь воровские? [173] – рассердился молодой князь Владимир. – Да как звать тебя? Да я тебя за такие слова зарублю на месте!
– Еще одним покойником больше будет, а татары все равно придут. И мы, мужики, будем с ними драться и гнать из нашей земли – угодно ли это князьям или нет. А как будет с ними драться князь Георгий Всеволодович – мы еще посмотрим! Я с сыновьями и внуками свою ватагу соберу и других сторонников [174] призову. Будем татар ловить и на рогатину насаживать… А ты, княжич Владимир, не серчай на старика и кушай мою козлятину на здоровье, да в бою не показывай татарам хвоста своего коня…
173
Воровской – раньше означало «разбойничий».
174
Сторонники – в то время так назывались свободные, не княжеские отряды, своего рода партизаны.
Старик снял колпак, низко поклонился князю Владимиру и, тряхнув седыми кудрями, пошел прочь, высокий и прямой. Из кустов вышло несколько мужиков с рогатинами и луками, таких же высоких, стройных, в овчинных шкурах, и пошли за своим родовиком след в след, нога в ногу.
Глава пятая
«Идем на Мушкаф!»
Субудай-багатур сказал Бату-хану:
– Выслушай, джихангир, твоего верного слугу. Немаловажное дело впереди. Ты увидишь ключ к дверям вселенной! Мы должны немедленно двинуться к городу Машфа [175] и взять его раньше, чем его займут другие ханы. Там устроены склады товаров, привезенных из других стран. Там живут иноземные купцы. Там мы захватим большие богатства, заморское серебро и золото, греческое красное вино и германское сукно.
175
Машфа, или Мушкаф – так в древних восточных летописях называлась Москва.
Бату-хан с полузакрытыми глазами ответил усталым голосом:
– Сейчас я занят важным делом. Мы успеем это сделать завтра.
Субудай засопел, наклонился к уху Бату-хана с висящей тяжелой золотой серьгой и едва слышно злобно прошептал:
– На войне один упущенный день, упущенный час – это потерянная победа и пропавшие труды девяноста девяти лет. Ты тратишь по-пустому важный день. Гони, выметай к красным мангусам этих плакальщиков и тунеядцев. Прогони их, или я сам это сделаю! Сейчас пришлю тысячу моих «бешеных» и сам всех здесь разметаю.
Подбородок Бату-хана задрожал от гнева. Глаза раскрылись и уставились в упор в лицо Субудая. Он увидел его прищуренный глаз, изборожденное шрамами, никогда от рождения не мытое лицо с клочками жестких волос, искривленные морщинистые губы, покрывшиеся пеной. Субудая начинала охватывать ярость.
Бату-хан боялся вспышек гнева своего воспитателя и смирился. Он перевел взгляд на просителей-монголов, стоящих на четвереньках, склонив головы до земли. Вереница их тянулась через всю деревянную церковь, выходила сквозь двери во двор, на снежное поле. Бату-хан, стараясь скрыть свое беспокойство, сказал:
– Меня недаром зовут «хороший», «милостивый хан» – Саин-хан! Все, кто мне предан, имеют ко мне доступ, могут сказать моему лицу свои жалобы…
Субудай быстро облизывал длинным языком губы. Бату-хан еще раз на него покосился:
– Я окажу милость еще двум жалобщикам, и мы поговорим с тобой.
Бату-хан сидел, подобрав ноги, на церковном престоле. Сквозь раскрытые двери иконостаса к нему на коленях приблизился старик в полосатом кипчакском халате. Бату-хан остановил на нем равнодушный взгляд, и глаза его опять полузакрылись.
– На что ты жалуешься?
– Меня зовут Назар-Кяризек. Я от самого Сыгнака сопровождаю твое непобедимое войско… Я служу с трепетом и почтением…
– Что ты, слабый старик, у меня делаешь?
– Я сторожу и кормлю будильного петуха у храбрейшего из богатырей, Субудай-багатура…
Бату-хан любил слушать жалобы на своего свирепого воспитателя. Он прошептал: «Дзе-дзе!»
– На что же ты жалуешься? Разве Субудай-багатур тебя обидел?
– Нет, величайший! Но меня наказал Аллах – да будет прославлено его имя! Со мной вместе ушли в поход четверо моих сыновей – все лихие джигиты, один лучше другого.
– Это для тебя почетно! Они заслуживают похвалы!
– В первых же битвах с урусутами пал мой старший сын, храбрый Демир, – да упокоит Аллах его душу в садах своих! – И старик, прикрыв глаза рукавом, всхлипнул.
– Гордись, что твой сын умер в битве. Чем я могу наградить тебя?
Назар-Кяризек, вытирая нос ладонью, прошептал:
– Я твоя жертва! Твои милостивые слова – моя лучшая награда!
Субудай прошипел:
– Я его знаю, этого старика. Он старается изо всех сил, и ему можно дать полезное для нас поручение. Стань в сторонке, старик, и жди.