Он одним взмахом расстелил одеяло, которое идеально легло на землю.

– Что? – спросил он, – Это не…

– Нет, это удивительно. Я просто…это одеяло такое красивое. Не думаю, что должна на него садиться. Оно выглядит совсем новым.

Ткань была все еще накрахмалена и на ней виднелись складки.

Шепли выпятил грудь.

– Моя мама сшила его. Десятки таких. Она сшила его для меня, когда я окончил школу. Это точная копия, – Его щеки порозовели.

– Копия чего?

Как только я спросила, он вздрогнул. Я старалась не улыбаться.

– Это увеличенная версия твоего детского одеяльца, так?

Он закрыл глаза и кивнул.

– Ага.

Я села на одеяло и скрестила ноги, похлопывая место рядом с собой.

– Иди сюда.

– Не думаю, что могу. Кажется, я только что сгорел от стыда.

Я посмотрела на него, прищуривая один глаз от луча солнца, светящего сквозь листья дерева над нами.

– У меня тоже есть одеяльце. Марфин у меня под подушкой в общежитии.

Его плечи расслабились, и он сел, ставя перед собой корзинку.

– Блэйк.

– Блэйк ?

– Кажется , я пытался сказать «блэнк », и в какой –то момент это стало Блэйком. (*Blank – от англ. пустой, чистый)

Я улыбнулась.

– Мне нравится, что ты не соврал.

Он пожал плечами, все еще смущенный.

– У меня это все равно не очень хорошо получается.

Я наклонилась, легко толкнув его плечо своим.

– Это мне тоже нравится.

Шепли просиял и открыл корзинку, достав накрытую тарелку с сыром и крекерами, а потом бутылку зинфанделя (*сорт калифорнийского вина) и два пластиковых бокала для шампанского.

Я подавила смешок, и Шепли хихикнул.

– Что? – спросил он.

– Просто…это самое милое свидание, на котором я когда –либо была.

Он налил вино.

– Это хорошо?

Я положила сыр на крекер и надкусила, кивая, и затем отпила вино, чтобы смочить горло.

– Определенно ставлю тебе пятерку за старание.

– Хорошо. Не хочу, чтобы это было настолько мило, что я окажусь во френдзоне , – сказал он, почти про себя.

Я слизнула крекер и вино со своих губ, глядя на его. Воздух между нами изменился. Он стал тяжелее…наэлектризовался. Я наклонилась к нему, и он безуспешно попытался скрыть удивление и возбуждение в своих глазах.

– Можно тебя поцеловать? – спросила я.

Его брови взметнулись вверх.

– Ты хочешь…ты хочешь поцеловать меня? – Он осмотрелся, – Прямо сейчас?

– Почему нет?

Шепли моргнул.

– Просто у меня, эм…никогда не было девушки…

– Тебе со мной неловко?

Он быстро замотал головой.

– Это определенно не то, что я сейчас чувствую.

Он накрыл ладонью мою щеку и притянул к себе, не колеблясь ни секунды. Я немедленно открыла рот, пробуя влажность внутренней стороны его губ. Его язык был мягким, теплым и имел вкус сладкой мяты.

Я промычала, и он отстранился.

– Давай, эм…я сделал сэндвичи. Тебе нравится ветчина или индейка?

Я коснулась своих губ, улыбаясь, а затем сделала невозмутимое лицо. Шепли выглядел возбужденным в самом хорошем смысле этого слова. Он протянул мне квадратик, завернутый в вощеную бумагу, и я осторожно развернула уголок, продолжая тянуть, пока не увидела белый хлеб.

– Слава богу, – сказала я, – Белый хлеб лучший!

– И не говори. Терпеть не могу цельнозерновой.

– К черту белизну и калории!

Я развернула бумагу и попробовала бережно приготовленную индейку и швейцарский сыр с чем –то, что пахло фермой, зеленью и помидорами. Я посмотрела на Шепли в ужасе.

– О боже.

Он перестал жевать и проглотил.

– Что?

– Помидоры?

Его глаза наполнились ужасом.

– Черт. У тебя аллергия? – Он лихорадочно огляделся, – У тебя есть уколы? Отвезти тебя в больницу?

Я откинулась назад, широко открыв рот и схватившись за горло.

Шепли навис надо мной, не уверенный, где до меня дотронуться или как помочь.

– Черт. Черт ! Что мне делать?

Я схватила его за рубашку и притянула к себе, стараясь что –нибудь сказать. Наконец, я смогла заговорить.

– Рот –в –рот, – прошептала я.

Шепли напрягся, и затем его мышцы расслабились.

– Ты надо мной прикалываешься?

Он поднялся, а я рассмеялась.

– Иисусе , Мерик , я чуть с ума не сошел!

Мой смех утих, и я улыбнулась ему.

– Моя лучшая подруга называет меня Мерик.

Он вздохнул.

– Я точно останусь во френдзоне.