— Думаете, я не догадываюсь, к чему вы клоните? Но этот номер у вас не пройдет.

— Что не пройдет, Робби? — подзадорил его Вагнер.

— Прекратите называть меня Робби, вы, кретин! Вам не удастся опошлить прекрасное чувство. То, что нас с Мелани связывало, было светлым и чистым. Она помогла мне почувствовать себя человеком. Я словно заново родился. Будь моя воля, я следил бы за тем, чтобы волосок не упал с ее прелестной головки. — Перри в упор смотрел на Вагнера, но взгляд его голубых глаз был отстраненным.

— Синди говорила, что вы не особый почитатель музыки, — как бы между прочим заметил Аллегро, кивнув на стопку компакт-дисков. — Она была уверена, что вы даже не слышали, кто такой Гершвин.

Вагнер резко выпрямился. Взгляд его был прикован к обложке компакт-диска.

— Боже праведный…

Это была запись «Голубой рапсодии» Гершвина.

Перри встрепенулся.

— Мелани однажды ставила эту запись. Спросила, нравится ли мне. Наверное, я хотел произвести на нее впечатление и потому сказал, что это одна из моих любимых мелодий.

— А на самом деле? — Вагнер взглядом пригвоздил подозреваемого к дивану.

— Нет. Нет, я же вам сказал. Я до этого не слышал ее.

— Где же это было? В ее кабинете или наверху, в квартире?

Было заметно, как у Перри дернулся кадык.

— Наверху.

— До или после?

Перри испуганно взглянул на Вагнера.

— До или после чего?

— Вы нам скажете.

— Это было ни до, ни после. Просто однажды днем после приема она пригласила меня наверх и дала прослушать эту запись. Вот и все. О, теперь я понимаю, что это связано с Ромео. Что он… он ставил эту запись для… них. Но тогда я этого не знал. В газетах об этом не писали.

— Мне казалось, что ваши приемные часы были по утрам. По пятницам, если не ошибаюсь, — сказал Аллегро.

Перри бросил на него свирепый взгляд.

— Мелани ввела утренние приемы всего пару месяцев назад. И предложила мне приходить по утрам. Мне понравилась эта идея. Я обрадовался потому, что буду видеть ее первым.

Аллегро снисходительно улыбнулся и принялся рассматривать глянцевую обложку компакт-диска.

— И что, Мелани подарила вам его в качестве знака внимания?

Перри замотал головой.

— Нет, я сам его купил. После… после…

— После чего? — резко перебил его Вагнер.

— После того как… как он… убил ее, — еле слышным шепотом прозвучал ответ Перри. — Я не знаю. Писали, что, судя по всему, эту мелодию она слушала в последние минуты своей жизни. Я подумал, что так я буду… ближе к ней.

— Только к Мелани? Или к ним ко всем, Робби? — не унимался Вагнер.

Перри смертельно побледнел. Детективы успели это заметить, прежде чем он обрушился на них с гневным криком.

— Я даже ни разу не ставил этот компакт-диск! Я не мог. Это было свыше моих сил! — кричал он. — Посмотрите, на нем даже упаковка до сих пор цела.

Вагнер сверлил Перри взглядом.

— А что с сердцем Мелани, Робби? Ты держишь его в морозильнике? До тех пор пока не появится возможность заменить его на новое, свежее? Отвечай, ты, говнюк!

Перри вскочил с дивана, замахал руками.

— Хотите обыскать квартиру, заглянуть в морозильник? Так пожалуйста. К черту адвоката, который требует ордер на обыск! Давайте, ищите, подонки!

Аллегро сделал знак Вагнеру, и тот вышел, а Перри, мертвенно-бледный от гнева, скрестив руки на груди, все стоял посреди комнаты. Через пару минут Вагнер вернулся. Покачал головой.

— А теперь убирайтесь отсюда. Пошли к черту. И если еще раз посмеете сунуться сюда, советую иметь при себе ордер на обыск. — Перри сжал кулаки, глаза его горели ненавистью.

Детективы ретировались к двери. Вагнер улыбнулся.

— До скорой встречи, Робби. Очень скорой.

Вскоре после того, как они покинули квартиру Перри, Вагнеру по мобильному телефону позвонила Эмма Марголис.

— Сара исчезла, — взволнованно произнесла она. — Она ушла из дома, пока я спала.

— За ней наблюдают наши ребята, — успокоил ее Вагнер. — Она отправилась к своему старому приятелю-психиатру.

— К Фельдману?

— Да. А в данный момент обретается в книжной лавке на Гиари-стрит.

Аллегро взял у него из рук телефонную трубку.

— Как прошла ночь?

— Все в порядке, — ответила Эмма. — Насколько это возможно.

— Хорошо. Ну ладно, мы, может, заедем к тебе потом. Когда она вернется.